– Случайно?! – возмутился он, затем понял, что Элейн просто дразнила, поэтому выдохнул и сказал: – У тебя совсем совести нет.
Она попыталась повернуться, и на этот раз ей это удалось. Оддин нехотя опустил саблю.
– Пойми, ты не оставил мне выбора… – начала Элейн.
– Разумеется. Прости, что вынудил украсть лошадь и ускакать на ней за сотню километров, – он чуть понизил голос, – чтобы убить моего брата.
– Ты говоришь с насмешкой, но так и было…
– Где мой конь? – требовательно спросил Оддин, прерывая ее попытки объясниться.
Элейн неловко прочистила горло.
– Он в общем стойле на главной площади.
– Он… он что? – возмутился Оддин, вновь поднимая саблю и с силой сжимая рукоять.
Ситуация вышла неловкая: животное легко могли похитить, и тогда вернуть его не получилось бы.
– Я собиралась отправиться за ним сразу, как только…
Он устало потер лицо.
– Проклятье, Элейн! – воскликнул он. – Ты бросила меня невесть где без лошади. Я мог погибнуть от голода.
– Глупости, там везде росло полно белладонны.
Вздохнув, он жестом велел следовать за ним.
Подошел к лошади, которую, видимо, раздобыл где-то, чтобы добраться до Нортастера. Не разбирающаяся в этом Элейн могла сказать, что эта выглядела довольно хило по сравнению со служебной. Поправив сбрую, Оддин обернулся и увидел, что Элейн не сдвинулась с места.
– Ну? – нетерпеливо произнес он. – Идем.
– Куда?
– Мы едем на площадь за моим Ветром.
– Ты можешь следовать за своим ветром, за солнцем или за луной, я никуда не поеду с карнаби, – уверенно ответила Элейн.
Она с трудом сдержала улыбку, когда, не скрывая раздражения, к ней подошел Оддин.
– Ветер – мой конь. Ты украла его, будь любезна вернуть.
– Я могу объяснить, где…
Не дав ей договорить, Оддин дернулся, с явным намерением схватить Элейн и силой усадить на лошадь. Но если бы ее было так легко поймать, она простилась бы с жизнью еще в детстве.
Их игру прервало деликатное покашливание, а затем раздавшийся сверху голос:"
"– Если именно так ты ловишь преступников, мой дорогой брат, я не удивлен, почему ежедневно получаю отчеты об ограблениях и убийствах.
И Оддин, и Элейн застыли. Ковин сидел на изгороди, небрежно свесив одну ногу. Сложив руки на груди, он лениво наблюдал за ними.
– Ковин, – произнес Оддин холодно.
– Не могу не отметить, что удивлен. Не тому, конечно, что ты, как всегда, занимаешься чем-то совершенно бестолковым и голосишь на всю округу. Но хотел бы я знать, что ты делаешь возле моего дома?
Оддин бросил короткий взгляд на Элейн.
