А она скажет, что он «что-то надумал», вынудив ее защищаться. Спасет ли это от виселицы? Смотря кто будет судить, карнаби или кападонцы.
Элейн решительно отказывалась разговаривать с Оддином, пока они ехали на лошади. Она даже не назвала своего имени. Он же время от времени пытался начать беседу, но ледяное молчание быстро остужало всякое желание.
– В компании ехать веселее, чем в одиночку, не правда ли? – произнес он с нескрываемой иронией, когда очередная попытка заинтересовать ее какой-то темой для разговора провалилась.
– Я бы предпочла ехать одна, – наконец отозвалась Элейн, давая понять, что болтать не собиралась.
Ей нужно было решить, как убить его, а он без конца отвлекал.
Оддин хмыкнул, но чуть позже снова поделился совершенно ненужной историей:
– Однажды недалеко отсюда на меня напали разбойники. – Он указал куда-то в сторону лиловой вересковой пустоши. – Их было с полдюжины.
– Но они вас не убили, – равнодушно заметила Элейн.
– О нет.
– Оддин сидел у нее за спиной, она не видела его, но слышала улыбку в голосе. – Я весьма недурно владею саблей…
Он похлопал по инкрустированной синими камнями рукояти. Элейн прикрыла глаза. Она так близко сидела к мужчине, убившему всю ее семью, что спиной чувствовала тепло его тела. Ехала с ним на одной лошади и слушала о подвигах. Ей становилось дурно от мыслей об этом, и она посильнее вцепилась в седло, чтобы не рухнуть на землю.
– Так что можете чувствовать себя в полной безопасности, – невозмутимо заявил Оддин.
– Я могу в одиночку побороть не меньше десятка преступников.
Элейн нервно выдохнула.
– Особенно если половина из них – дети? – спросила она тихо.
Он не услышал или не нашелся с ответом.
Стемнело. Запахло холодной землей, влажными листьями и ночными цветами. Дорога лежала через открытую местность, залитую лунным светом. Благодаря тому, что приближалось полнолуние, всадник мог видеть дорогу.
– Почему вы выехали вечером? – спросила Элейн, когда они остановились на привал.
– Не лучше ли было отправляться в дорогу рано утром?
– Меня ждут в Хапо-Ое, я и так задержался, – ответил Оддин, привязывая лошадь к коряге.
Он достал лепешку и разделил ее пополам, протягивая половину Элейн. Но она не могла принять еду из рук убийцы, поэтому молча извлекла из сумки собственный хлеб и стала есть.
Утолив голод, она попросила пергамент и перо с чернилами.
