— Ну, будет, будет, — утешал ее тот и виновато Конькову: — Извините, капитан… женщина.
— Да я понимаю. Может, мне выйти на минуту?
— Нет, — твердо сказал Чубатов. — Когда болит зуб, его сразу надо дергать.
Даша умолкла внезапно и теперь смотрела во все глаза на Чубатова. Иван поцеловал ее как-то церемонно и обернулся к Конькову.
— Я готов, капитан, — хлопнул себя по животу. — У меня зипун весь пожиток. — Сказал Даше: — Чего понадобится, попрошу у тебя.
— Я все принесу, — пролепетала она.
— Да, вот еще! — Чубатов вскинул голову и как-то весело посмотрел на Конькова.
— Капитан, а можно мне идти с гитарой?
— Можно… до самой камеры.
— Вот спасибо! — Чубатов снял со стены гитару, подошел к Даше, еще раз поцеловал ее: — Не горюй! — И потом капитану: — Пошли!
Чубатов шел рядом с Коньковым как с приятелем и пел под гитару:
Я поднялся к тебе на большой перевал,Я все ноги разбил, я все путы порвал…Прохожие и подумать не могли, что один из этих двоих был арестованным, второй же — конвоиром.
А Даша стояла на крыльце, прислонившись к дверному косяку, и смотрела невидящими глазами прямо перед собой в темноту, откуда долетала к ней, все отдаляясь, негромкая песня Чубатова.
19
Коньков пришел домой поздно, в скверном настроении. Моросил дождь, и на сапоги налипала ковлагами придорожная глина. Обчищая о железную скобу сапоги, еще подумал: теперь бы выпить не грех с каким-нибудь приятелем. А Ленка разве компаньон в таком деле. Да еще и обругает, если предложишь.
Он постучал в оконный наличник. В сенях тотчас вспыхнул свет.
«Значит, ждала», — с невольным одобрением подумал Коньков.
— Ты чего такой хмурый? — спросила она с порога. — Иль проголодался?
— С прокурором поцапался, — отвечал Коньков, снимая плащ. — Дело у меня забирает.
— Подумаешь, беда какая. Отдай, пусть потешится.
— А тебя, говорит, накажем.
— За что?
— Чубатова посадили… А я не согласен.
— Ах ты! Какая жалость! — всплеснула руками Лена. — Не везет этой Дашке, опять ей горе мыкать в одиночестве.
Коньков присел на лавку, снял мокрые сапоги, надел шлепанцы.
— Начфин его гробит. Но мы еще посмотрим.
— Лень, а у нас гость!
— Иди ты? — обрадовался Коньков.
— Пошли! Чего расселся?
— Идем, идем, — весело отозвался Коньков, потирая озябшие руки.
Посреди зала в красном креслице важно восседал Арсё и курил свою бронзовую трубочку. На нем были легкие бурые олочи, расшитый по бортам и вороту синий халат, а на голове покоилась старомодная, плетенная из черной соломы шляпа с вуалеткой.
