Кричала, плакала, просила Сангию Мама отпустить Банга. Много плакала, в реку превратилась и все еще и теперь стучится в сопку, шумит.
— Н-да… — Коньков только головой покачал. — Сусан, а бригадира Чубатова ты знаешь?
— Конечно! Хороший человек. Бывал у меня. Гость богатый…
— А ты видел, как он плоты вязал?
— Видел такое дело.
— Откуда он брал топляк? Как из воды он лес доставал?
— Кран приходил. Люди были. Наши охотники тоже помогай такое дело. Чубатов всем деньги давал. Хорошо платил! Пиво привозил! Целая бочка! Хорошо.
Все пили! Его наши люди называют «лесной король».
— Вы ему выделяли людей? — спросил Коньков Кялундзигу.
— Специально нет. Я слыхал, что он топляк подымал. Ну, кто из охотников был свободен, помогал. Зимой лошадей давал, бревна вывозить на санях.
— А Боборыкин не давал ему леса со склада?
— Я не знай, — ответил Сусан.
— Ну что ж, спасибо и на этом, — сказал Коньков, вставая, и хозяйке: — Спасибо за угощение! Все было вкусно.
Та согласно кивнула головой и выпустила целый клуб дыма изо рта.
— Куда теперь поедем? — спросил Кялундзига.
— Заедем на место заготовки… На протоку Долгую. А потом к Боборыкину, на склад.
9
На лесной склад приехали уже в сумерках. Их поджидал Голованов; он сидел на берегу возле удэгейского бата, на котором отвезли Гээнту, курил.
— Успели застать врачей? — спросил его Коньков.
— Застали.
— Что ж врачи сказали?
— Говорят, разрыв сердца. Перетрудился. Оно, конечно… На шесте вверх по реке дойти туда не шутка. К тому ж он был выпивши. Вот оно и не выдержало, сердце-то.
— Вот что, мужики, — сказал Коньков, беря под руки Голованова и Кялундзигу. — Положа руку на сердце скажите мне откровенно: сколько надо заплатить, чтобы снять плоты, то есть разобрать их и перегнать через перекаты?
— Осыпь ты всех золотом — и то не успеют перетащить до морозов, — ответил Голованов.
— А ты что скажешь, Соза Семенович? Ведь району позарез нужен этот лес. В степи живут люди. Вы понимаете?
— А почему нет? Конечное дело… Но помочь может только Сангия Мама, — усмехнулся, — если пошлет много хороших дождей.
Но я, понимаешь, не Сангия Мама. Помочь не могу.
— Жаль, очень жаль, — сказал Коньков.
Из уцелевшей дощатой конторки вышел к ним Боборыкин. Он опять держался с достоинством, — в тех же хромовых сапожках, при галстуке, и щеки сияют, будто луком натерты.
— Слыхали, капитан? Умер Гээнта, своей смертью умер, — Боборыкин шумно вздыхал, с сожалением качал головой. — Жаль старика! Такой был добрый, безропотный человек.
