Глядя в гордую мальчишескую спину, Саша и впрямь чувствовал себя виноватым. Подвыпивший, до слез жалел и эту гордую спину, и худую, в нестриженых волосах шею, и противоестественную мужскую суровость своего бывшего оруженосца, пацаненка, дружка.
— Его третьи сутки ждут, а он с инвалидами пьет! — Алик бурчал, не поворачивая головы, но Саша слышал его.
— На полчаса задержался, а крику-то! Матери все равно дома нет.
— А мы? Нас ты за людей не считаешь? Где три дня пропадал?
— Ты почему на меня кричишь? — Саша обиделся вдруг, поставил чемодан на землю, сел на него.
— Никуда я с тобой не пойду.
Алик обернулся, увидел горестную фигуру героя войны.
— Извини меня, Саша. Я дурак.
Помолчали. Один — стоя, другой — сидя.
— Мать когда должна быть?
— Знаешь как теперь поезда ходят. А она сейчас в бригаде Москва — Владивосток.
— А твои где все?
— Мама на работе, Ларка в Мытищах, в госпитале на практике, а отец на своей стройке в Балашихе.
— Дела… — Саша поднялся с чемодана. — Пошли, что ли?
Покоем стояли три двухэтажных стандартных дома.
Дом два по Мало-Коптевскому, дом два «а» и два «б». Алик и Саша вошли внутрь покоя. От котельной, в которой была и прачечная, навстречу им шла чистенькая и бодрая старушка с тяжелым тазом в руках.
— Евдокия Дмитриевна, живая! — удивился Саша.
— Живая, Санек, живая! — весело подтвердила факт своего существования старушка.
— Ты живая, а какие парни в земле неживые лежат!
— Огорчаешься, значит, что я не померла?
— Что ты, Евдокия Дмитриевна.
Парней тех мертвых жалко.
Старушка поджала губы и ушла, недовольная и Сашей, и Аликом, и собой.
Мать честная, ничего не изменилось! И Евдокия Дмитриевна, и дома, и котельная, и кривая старая береза посреди двора — все как было. Только прутья кустарников под окнами стали длиннее.
— Пошли в дом, — предложил Алик.
— Обожди. — Оставив чемодан у подъезда, Саша обогнул дом и зашел в свой палисадник. Навечно врытый в землю, стоял на могучем столбе квадратный стол. И широкая, тоже врытая, лавка.
Саша сел на нее, поставил локти на стол и взглядом отыскал древний свой автограф, оставленный перочинным ножом. «Саша» — было вырезано в доске. Он потрогал надпись пальцем и сказал самому себе: — Я дома."
"И дома, в узкой вытянутой комнате с одним окном, все было по-старому: зеркальный шкаф, перегораживающий комнату, комод под вязаной крахмальной салфеткой, мамина кровать с горой подушек у окна и Сашин диван за шкафом.
Вечерело.
