Нина замолкает и, будто жалея о сказанном, хмурится. А я вцепляюсь в ее слова надроченным на команду «взять» бультерьером:
– Ты сейчас о чем?
– Ни о чем. Не бери в голову.
– Ты надо мной издеваешься?! Ну-ка говори, с чем ты там справляешься? Быстро!
Нина замедляется и демонстративно закатывает глаза.
– Ставрос, я не Вика. На меня твои команды не действуют.
– И ты еще говоришь, что не хотела добавлять мне головняков?! Да у меня теперь от твоих тайн башка взрывается!
– Нет никаких тайн.
– Тогда поясни, что ты имела в виду.
– Да что ты ко мне прицепился?! Или это такой способ меня отвлечь от собственных косяков?
– Не так уж я и накосячил. – Закусываюсь.
– Не так уж?! – ахает Нина. – Да я… Да я десять лет за тобой бежала. Я не видела никого, кроме тебя. И ничего, кроме своей работы. Даже не бывала, считай, нигде! В отпуск не ходила толком. Пахала порой по двенадцать часов в сутки. Такая проверка, сякая... Гребаные маски-шоу. А зрение? Знаешь, как я посадила зрение? Да я же без очков ни черта вижу! Я всю себя на тебя положила, чтобы… Чтобы ты в итоге заподозрил меня в самом худшем? Меня?! Ту, которая тебя десять лет с преданностью собаки любила?
– Ты любила меня десять лет? – сиплю, с большим трудом проталкивая слова через смятую спазмом глотку.
Может, я чего-то неправильно понял? Ну, ведь не бывает так. Правда? – Так это ты при помощи психолога со своею любовью справлялась? – туплю.
– И справилась. И справлюсь опять. Господи, Ставрос, я же сказала. Это не твоя проблема.
Не смотри на меня так, будто у меня вторая голова выросла. Я от тебя ничего не требую. И помню обо всех наших договоренностях.
Помнит? До сих пор? А я вот забываю. Вообще обо всем рядом с ней забываю, да. И вся беда нынче состоит лишь в том, что я не могу в этом Нине признаться. Не могу. Потому что опасно. Потому что сам я готов, если потребуется, пострадать. А ее не могу подставить. И не могу допустить, чтобы она по доброй воле подставилась, ведь подставится же, дура, как пить дать.
Потому что любила. С преданностью собаки.
Срываюсь. Дергаю ее на себя, впечатываюсь телом в тело. Тяну носом воздух у скулы. Картинка прошлого, та, какой я ее видел, рассыпается и, взмыв перед глазами россыпью пазлов, собирается уже совершенно в ином порядке. В котором мне многое видится ясней. Нет. Не так. Видится ясней ясного. Теперь ведь вообще непонятно, почему я не замечал этого раньше. Куда я вообще смотрел? То, что совершенно не в ту сторону – очевидно.
