* * *Несколько дней спустя сотрудники русского отдела мрака сидели в резиденции на Большой Дмитровке и, уткнувшись в бумаги, просматривали отчеты суккубов. Улита подшивала их. Мошкин штамповал. Дотошный Чимоданов отклеивал от конвертов вложенные пакетики с эйдосами и пересыпал в пластиковые контейнеры от фотопленки, готовя к отправке в Тартар.
Нате, как обычно, не хватило лопаты, чтобы трудиться. Но она не скучала. Она то ругалась на извечно нелюбимого Чимоданова: «Такой дурак – в носок сморкается и суккубов от суккулентов не отличит!», то разглядывала в карманное зеркальце свои губы с таким вниманием, словно на них была записана судьба человечества.
– А где Буслаев? Он почему не работает? – вдруг спросила она.
Как всякая последовательная, социально адаптированная лентяйка, Ната всегда волнительно относилась к тому, чтобы в минуты общественных усилий все были в сборе.
– Мефыч у себя. Вбил в стену трубу и подтягивается. Думаю, раньше чем через двадцать минут не появится, – взглянув на часы, заметил Чимоданов.
– Ну, про подтягивания я знаю, – сказала Ната.
– Ты знаешь про трубу, а не про сто раз в сумме, – уточнил Чимоданов. – Пока сто раз не подтянется – из комнаты не выйдет. Первые пятьдесят ничего, бодренько так десятками отщелкивает, а потом болтается, как дохлый червяк. По одному разу, по два… Смотреть жалко – пристрелить хочется.
Евгеша завистливо вздохнул. Он тоже не отказался бы от такой силы воли, как у Мефа. Если у тебя есть воля, ты можешь заставить себя не испытывать непрерывные сомнения.
– Меф же раньше на кулаках стоял, да? – спросил он.
– На кулаках – само собой. На кулаках вечером, – сказала Даф сострадательно.
Она знала, чего эти проявления воли стоят Мефодию сейчас, когда он толком и спать не может из-за дарха. С точки зрения Даф, волю надо растягивать осторожно, так, как растягиваешь мышцы. Если делать это слишком резко, ничем хорошим это не закончится. Меф же предпочитал делать все именно резко. Дафну пугала его решимость. Она бы предпочла что-то более постепенное.
– Шиза цветет. Заскоки прогрессируют, – уронила Ната.
Она стояла перед зеркалом в витой серебряной раме. Глядя в это зеркало, когда-то поочередно застрелились три белых офицера. Вопреки ожиданиям Вихрова не стрелялась, а занималась гимнастикой лица. Поднимала брови, растягивала рот. Ее розовое лицо сминалось, как у комиссионера. Каждая мышца жила отдельной жизнью. Средний актер способен выразить лицом два-три чувства сразу. Ну, скажем, любовь и ненависть.
