– Пошлите гонца, чтобы магистрат приготовил столицу к капитуляции!
Эта ночь, проведенная вблизи деревушки Отшер на Одере, – эта ночь приблизила старость. Когда рассвело, спутники Фридриха были поражены переменой в облике короля. Скорбные черты лица, острые и иссушенные, будто мумифицированные, Фридрих сохранил уже до конца дней своих. Но приобрел он их после Кунерсдорфа.
Наступившее утро не внесло успокоения в душу Фридриха, и он был близок к самоубийству… С лютой ненавистью он кричал:
– О-о, если б мои негодяи умели исполнять долг! Теперь я страшусь своих же войск более, нежели неприятеля…
Так отзывался король о своих солдатах.
И это тогда, когда русские – на его же глазах – умирали, целуя свое ружье. Теперь все кончено, и за ночь он утвердился в мнении, что Салтыков уже пирует в Потсдаме, а в Сан-Суси, где книги и картины, где окна полны света, а залы грезят античной славой, там бушуют сейчас пьяные дикари-калмыки… Король провел рукой по воздуху, как бы зачеркивая все свое прошлое: «Прощай, прощай, прощай!»
В Отшер явился какой-то офицер и доложил, что привезли несколько спасенных от русских орудий.
– Лжец! – отвечал король. – У меня нет артиллерии. Это ты придумал нарочно, чтобы поиздеваться над убитым горем королем…
Иногда казалось, что Фридрих – на грани сумасшествия. Пока же он горевал, адъютанты его вышли на проселочные дороги. Устроили там настоящую облаву. Много солдат рассеялось по лесам и балкам, таилось в кустах, боясь зажечь огонь. Их выгоняли из укрытий, отводили в поле, строили, ругали, били, ранжировали.
Днем Фридрих узнал, что удалось собрать 10 тысяч человек.
И тогда он горько усмехнулся:
– Не надо меня веселить… Десять тысяч! Это все, что осталось от когда-то великой армии, которая умела потрясать мир!
Но теперь хоть можно было не бояться за свою жизнь. Короля силком покормили, с уговорами усадили на коня, он встал во главе остатков своей армии. Велел безжалостно сжигать за собой мосты…
– Дети мои! – обратился он к солдатам.
– Победить мы уже не в силах. Но зато мы способны умереть.
Он заплакал, и армия тронулась за плачущим королем.
Блеск оружия, звон амуниции, скрип колес, тряска седла и тарахтенье лафетов – все эти приметы похода, столь привычные с юности, незаметно успокоили его. Он облегченно вздохнул, когда узнал, что Берлин не занят русскими.
Король сказал:
– Вот еще одно чудо древнего Бранденбургского дома! Мои победители ведут себя словно пьяные…
Эта новость меняла все.
