Благо, замечаю его раньше, чем Ромашка и преграждаю ему путь, разворачиваясь к Маше лицом, к Роме спиной.
– Что? – слышу за спиной.
– Кушай, Маш, – улыбаюсь дочке и разворачиваюсь к Роме уже с противоположным по эмоциям выражением лица. – Ты не мог бы, – опускаю глаза вниз, до этих самых боксеров, потом опять взгляд вверх, – одеться?
– Я в своем доме, хожу, как хочу.
Выдыхаю, успокаиваясь.
– Ты ходи, но это уже слишком…
– Это физиология, как будто ты не знаешь, что у мужчин по утрам сто… – Я закрываю ему рот ладошкой, не даю договорить.
– Мне плевать на твою физиологию, но ты мог бы ее прикрыть, чтобы у моей дочери не было лишних вопросов. А она, поверь, их задаст и ты будешь чувствовать себя неловко.
Кожа на ладошке касается его губ, теплого дыхания.
На секунду замираем. Я первый раз его так касаюсь спустя четыре года. И тут же одергиваю руку.
– Вся в маму? – Смотрю на него вопросительно. – Тоже любит задавать неудобные вопросы?
Вот так просто берет меня и в прошлое. Без предупреждения, без подготовки.
Мои неудобные вопросы, как мне кажется, сближали нас тогда. Даже раскрывали что-то друг о друге.
– Достаточно просто надеть штаны, – говорю ему шепотом. – Пожалуйста. Она маленькая девочка. Ей пока рано это знать.
Что-то в моей фразе ему кажется смешным и даже двусмысленным, наверное, потому что Рома усмехается.
– Ладно, оденусь, с тебя тогда завтрак.
Разворачивается и идет к себе.
– Спасибо, – кидаю вдогонку и отворачиваюсь, чтобы не рассматривать его. Нечего на чужих мужчин глазеть.
Бергман, конечно, молодец. Елку пообещал, но когда, не сказал. В итоге мой ребенок до вечера просидел на подоконнике и ждал елку. А параллельно закидывал меня вопросами: “а когда”, “а большая”, “а можно украсить игрушками”, “а гирлянды будут”? К вечеру у меня уже голова от этого всего взрывалась.
Я бы скорее сама заказала, но раз он пообещал, не вмешиваюсь.
Я заканчиваю ужин, когда в окне наконец моргают фары, Рома возвращается с работы и я очень надеюсь, что так поздно, потому что он заехал за елкой.
– Ёма идет!
Маша спрыгивает с подоконника и стоит под дверями, ждет его. Я вытираю руки полотенцем. Выключаю плиту. Иду помогать с елкой.
Но Рома заходит в дом с пустыми руками. Ни елки, ни шариков, ни-че-го. От слова “совсем”.
Маша надувает губы, начинает часто дышать.
– Привет, – Рома здоровается с ней и раздевается.
Маша не истерит, смотрит на него, следит за каждым действием, трет руки одна о другую. Нервничает.
