– Вы… заколдовали кубок!
– Вот за это тебя всегда и ценила – ум да смекалка в сыскном деле завсегда первыми будут. Заколдовала я его, успела, покуда стрельцы с запорожцами отношения на кулаках выясняли. Тот лиходей, кто кубок шпионский без спросу хоть пальцем тронет, тем же пальцем к нему и прилипнет! Да так, что хоть дери, хоть ори, а только словом моим и отлепишься…
– Хм, вообще-то я против применения колдовства на службе.
– А ежели в интересах следствия и в порядке самозащиты?
– Претензий нет. В связи со сложившейся обстановкой вы приняли единственно верное решение, – подумав, согласился я.
– Будем будить полковника или пусть отоспится?
В горницу сунулась взлохмаченная Митькина голова.
– Прощенья просим, батюшка Никита Иванович, а только к вам лицо духовное заявилось.
– Какое лицо?
– Ой, дюже знакомое… Аудиенции просит.
– Аудиенция бывает у августейших особ, у нас, в милиции, просто приём граждан, – лишний раз напомнил я. – Зови!"
"Бабка неспешно встала, сходила куда-то, вернувшись с тяжёлым глиняным горшком в руках, очень похожим на тот, которым досталось коту.
Угу, всё, конец дьяку… Филимон Митрофанович почувствовал это задницей, ибо вошёл с таким выражением лица, что христианские мученики в лукошкинских церквах казались в сравнении с ним просто симулянтами. Обе руки дьяк вытянул вперёд, на них лежал мешок, а под мешком…
– Заявление в милицию имею. С повинной пришёл.
– Мы в курсе. Заходите, гражданин Груздев, присаживайтесь.
– Казните тело моё, а душу к престолу небесному на покаяние отпустите… – Дьяк садиться не стал, предпочтя бухнуться на колени.
Мешок упал, и из царского кубка посыпались червонцы. На левой руке алели свежие следы кошачьих когтей…
– У вас выпало что-то, подберите, пожалуйста.
– Да ты издеваешься ли надо мной, пень участковый?! – мгновенно вернулся к своему привычному хамству дьяк. – Как я те подберу, коли у меня крюки к этому кубку проклятущему навек прилипли… Ох, не от Бога вам этот хоккей, не от Господа-а!
– Надеюсь, что суд учтёт ваше искреннее содействие органам, – холодно заметил я, раскрывая планшетку.
– Не земного суда страшусь, но есть и Высший Суд, наперсники разврата… – продолжал ерепениться дьяк. Пришлось ставить его на место, в последнее время у меня это лихо получается.
– Вы хотите, чтоб мы вызвали сюда отца Кондрата и он первым узнал о вашем преступлении ради «Святых отцов»?
Груздева перекосило. Настоятель храма Ивана Воина славился буйным нравом и патологической честностью.
