И мы делали тройной зубцовый прыжок. Или тройной тулуп. Редко, в очень-очень удачные дни мы делали тройной лутц. Просто для того, чтобы знать, что мы еще способны на это.
А потом у нас появятся дети, и мы станем работать. Тренерами. У Ивана будет несколько мальчиков, а у меня – несколько девочек.
Мы мечтали о том, чтобы тренировать пары… но только если найдем подходящих спортсменов. Пока мы их просто не нашли.
Прошло четыре года с тех пор, как мы ушли из активного спорта, но все еще казалось, что это случилось вчера.
Четыре года с тех пор, как Ивану сделали операцию на позвоночнике. Операцию, которая была такой опасной, что я дважды падала в обморок в комнате ожидания. Четыре года с тех пор, как врач сказал, что для него продолжать заниматься парным катанием было бы безрассудством.
И четыре года с тех пор, как Иван посмотрел на меня и сказал:
– Найди другого партнера. Ты не должна уходить из-за того, что ухожу я.
Что за идиот, твою мать. Люди никогда не меняются. Как будто был кто-то еще, чьей партнершей я захотела бы стать.
Прошло пять лет с тех пор, когда мы победили на нашем последнем – и третьем – чемпионате мира.
Восемь лет с тех пор, как мы выиграли свой второй чемпионат мира.
Восемь лет с тех пор, когда мы завоевали две золотые медали. Одну – как пара, а другую – в составе команды. Что сделало Ивана самым титулованным американским фигуристом за всю историю.
Девять лет с тех пор, когда мы выиграли свой первый чемпионат мира и первый из трех национальных чемпионатов.
Важнее всего, что это были девять лет, прошедшие после нашей женитьбы.
Девять лет и три месяца с того самого момента по окончании нашей произвольной программы, когда, уходя со льда с раскрасневшимся лицом под вопли толпы, он сказал:
– Я думаю, что ты должна выйти за меня замуж, Фрикаделька.
Я заставила его повторить это всего три раза. А когда мы поженились в той внеконфессиональной церкви, в которой сочетались браком Джоджо с Джеймсом, это был самый прекрасный момент в моей жизни. А потом родились Дэнни, Тати и Елена.
– Папочка, – раздался тихий голосок с пола. – Это небрежный двойной аксель, правда?
– Очень небрежный, – солгал Иван, сжимая мое плечо.
– Ты скажешь мне, если я буду небрежна, правда?
Взглянув на Ивана, я вскинула брови, глядя, как он корчит рожу, потому что мы оба знали правду. Чтобы он сказал своей малышке, что она что-то делает неправильно? Несерьезно.
– Я скажу, если ты будешь небрежна, – послышался оттуда же с пола голос семилетнего мальчугана.
