Я привык смотреть реалити-шоу, чтобы понять, как разговаривать с людьми.
Что-то защекотало у меня в глазу, и я дотронулась до него кончиком пальца, чтобы вытереть. Когда я убрала палец, он был влажным, но это не испугало и не разозлило меня. Я не чувствовала себя слабой.
Мне было грустно.
Мне было хреново.
– Каждому из нас, Джесмин, каждому, кто является спортсменом – успешным спортсменом, – приходится поступаться многим. Одним – больше, чем другим. Ты – не первая и не последняя из тех, кто это понимает и переживает из-за этого, – начал он спокойным и ровным голосом.
– Ты ни в чем не добьешься успеха, не жертвуя чем-то ради того, чтобы выкроить время.
Я не смотрела на него, нажав средним пальцем на тот же глаз и опять почувствовав, что он мокрый. Когда я открыла рот, у меня сдавило горло, поэтому я сомкнула губы. Мне не хотелось расплакаться в присутствии Ивана. Не хотелось. Снова разомкнув губы, я выдавила из себя:
– Я… – И мой голос… дрогнул. Закусив губы, я закрыла глаза и попыталась еще раз: – Успешные люди, Иван.
Оно стоит того, если ты успешен, но не стоит, если нет.
И мы оба знали, что я была не из числа успешных спортсменов. Все знали, что я – неудачница. Ни капельки успеха.
В уголках моих глаз скопилось еще больше влаги, и, чтобы промокнуть слезы, мне пришлось воспользоваться подушечками всех пальцев."
"Все было зря, говорила я себе год назад, когда ушел Пол. И это сломило меня.
И теперь опять происходило то же самое.
Все было зря, и я больше не могла оправдывать все свои жертвы.
Шмыгнув носом, я смутилась. Это было унизительно, но я не могла с собой ничего поделать и остановиться, несмотря на то, что голос разума говорил мне: Не делай этого. Не делай этого, черт побери. Я была выше этого. Сильнее.
Однако я опять шмыгнула носом.
Мне захотелось уйти. Я больше не хотела говорить об этом. Но если бы я ушла, то это выглядело бы, как будто я убегаю от Ивана. Что настало время бежать. А я не убежала. Так и не убежала.
Может быть, следовало отвернуться, чтобы ничего не видеть? Ведь это не равнозначно бегству, особенно в конце дня.
И я не была такой, как мой папочка.
– Я никогда ничего не выигрывала, – сказала я, вполне осознавая, что мой голос звучит слабо и неубедительно, но что мне было делать? Скрывать это? Чем, черт возьми, мне было гордиться? Тем, что из-за моего поведения мама не захотела беспокоить меня после того, как попала в аварию и ее увезли в больницу? Ты – сволочь, Джесмин. У меня не было причины для гордости. Никакой.
