Старший следователь по особо важным делам горпрокуратуры Олег Леонидович Малюков ждал их у подъезда дома. Светлый китель с петлицами, фуражка с белым верхом делали его похожим на земского деятеля начала века.
— Ты, Олег, — Вадим вылез из машины, — просто иллюстрация к любой чеховской повести.
— Да уж что говорить, — улыбнулся Малюков, — человек, носящий форму прокуратуры, выглядит весьма благородно.
— Намекаешь?
— Нет, сочувствую. Поехали.
— Садись вперед, — Вадим шутливо распахнул дверцу, — ты все-таки старший советник юстиции, три больших звезды на двух просветах.
Вроде как полковник.
— Молодец, — Малюков ехидно улыбнулся, — почитаешь начальство, надеешься на послабление.
— Куда нам, дуракам, чай пить.
Вадим уселся на заднее сиденье рядом со Стрельцовым.
— Только, ребята, — умоляюще сказал Малюков, — не курите в машине. Я третий день как бросил. Муки испытываю жуткие.
— Правильно сделали, товарищ советник, — одобрительно заметил шофер Иван Филиппович, которого все в управлении, невзирая на возраст, звали просто Филиппыч.
— А то сядут в машину и начинают смолить, ни стыда ни совести у этих сыщиков нет. Нервничают больно. Работай лучше, и нервничать не будешь.
— Ты, Филиппыч, философ, — сказал Алеша Стрельцов.
— А ты грамотный больно, покрути баранку с мое. Я не таких, как ты, возил, и не на такие дела. И раз мне личное оружие положено и звание у меня есть, то я такой же оперативный работник, как и ты.
— Хватит, Филиппыч, — вмешался Вадим, — ты лучше за дорогой следи.
— А я и слежу, — мрачно ответил водитель.
Он с необыкновенным изяществом крутанул баранку, и «Волга» обошла зеленые «жигули».
Машина, объезжая Патриаршие пруды, рвалась на Садовое кольцо. Утро было прозрачным и ярким. Бульвар на прудах был почти пустым. Пронзительно и грустно кричали лебеди. Деревья уже начали желтеть. И все вместе: яркое солнце, желтеющие деревья, крик лебедей — делали это утро грустным и добрым.
И Вадиму захотелось остановить машину, выйти на этот бульвар и подойти к дощатому павильону, сесть на лавочку и бездумно смотреть на темную воду пруда и белых лебедей.
Когда же это было? Совсем недавно, кажется, а если посчитать, то целых двадцать лет назад. Осень, пустой бульвар, в агатово-черной воде пруда отражались фонари. И лебеди были особенно белыми в этой воде. И кричали они жалобно и грустно. Крик их в безлюдье улиц и бульвара, казалось, предупреждал о чем-то.
А они сидели на скамейке, на третьей скамейке от дощатого павильона, и целовались.
