Небо ватное, холодно-свинцового цвета, и судя по неровному рисунку на стекле, снова льет дождь. Начало ноября по праву считается одним из самых мрачных периодов осени."
"За спиной слышится глубокий вдох. Он нагревает кожу лопатки и отдается теплом в левой половине груди, там сильно пульсирует сердце. Я счастливо жмурюсь. Погодная серость не страшна, когда в душе цветет лето. Можно сколько угодно шлепать по полу босыми ногами, пить лимонад со льдом и принимать освежающий душ — холод до меня до не доберется.
Я осторожно оборачиваюсь.
Если ночь была особенной, то и утро тоже должно, а потому мне немного страшно его разрушить слишком активными движениями. При взгляде на Арсения легкие будто увеличиваются в объеме. Ну правда... Как я раньше могла не замечать, что он настолько красивый? Наверное, в силу возраста, я ничего не смыслила в мужской красоте.
— Доброе утро, — шепчу, когда его ресницы, чуть выгоревшие на курортном солнце, начинают подрагивать. Не удержалась. Уж очень хочу, чтобы Арсений поскорее проснулся и посмотрел на меня.
У него ведь всегда есть дела. Вдруг выяснится, что ему срочно нужно будет уехать. Я жадна до каждой минуты с ним рядом и хочу сделать их максимально насыщенными.
Арсений несколько раз моргает, затем фокусируется на мне. Спросонья глаза у него почти голубые, но от света они стремительно начинают темнеть.
— Как спала?
Я издаю смущенный смешок, потому что в этот момент его ладонь нащупывает на мою талию под одеялом и по-хозяйски толкает к раскаленному телу.
Так естественно, как будто мы просыпались так уже тысячу раз.
— Хорошо, — расстояние между нами совершенно ничтожно, а взгляд Арсения слишком пристальный, чтобы совсем не растеряться. Я понятия не имею, как выгляжу с утра, а моя привычная утренняя отечность едва ли решила не давать о себе знать. — У тебя, кстати, губы такие яркие с утра.
— Это потому что ты их так старательно обсасывала.
Арсений всегда остается Арсением. Вечно скажет что-нибудь, отчего хочется сквозь землю провалиться.
Спасает только его тон: он теплый.
— Ты иногда говоришь отвратительные вещи, — с упреком говорю я и густо краснею, потому что его ладонь спускается к моей ягодице, начиная ее поглаживать.
— Иногда? — ироничная усмешка. — Я всегда таким был.
— А если я начну так делать?
— Ты неплохо с этим справляешься, когда выпьешь.
Я обиженно надуваю губы, что дается непросто, потому что они упрямо формируют улыбку. Смущение отступило, заменившись кокетством.
