— Тебе нужно! — срываюсь и тут же замечаю, как она вздрагивает. Но меня уже несет. — Ты вбила себе в голову эту идею про второго ребенка.
— Но у меня…
— Я знаю, что у тебя, Эля. Я бл*** теперь все знаю про тебя, в том числе и то, что знать не должен.
Она отворачивается, обнимает себя за плечи и вздрагивает от слез. Видя ее в таком состоянии, чувствую себя виноватым. Никогда не матерился, а с ней это внезапно случилось.
— Эль…малыш, — прижимаюсь к ней, но она уворачивается и молча выходит из кухни, хлопнув дверью.
Мне же хочется что-нибудь разбить от злости, но не могу, потому что Алан проснется от шума. Вцепившись в края столешницы, шумно дышу и прокручиваю в голове наш диалог. Мы оба не железные и почему-то не можем прийти к компромиссу.
Ночь проводим в одной кровати, но спим, отвернувшись друг от друга. Хочу обнять ее, но понимаю, что лучше не лезть, пока не остынет. Эля сейчас как бомба замедленного действия. А я, к сожалению, тот, кто может заставить ее сдетонировать. Мои нервы на пределе: гонка на работе, ссоры дома, да еще и Сабина водит домой непонятного мужика, который слишком близко подобрался к моему…моему ребенку! И ведь сказать ей ничего не могу, потому что понимаю — это ее жизнь и она вправе строить ее так, как хочет.
Но почему так хреново от того, что моя дочь проводит с ним время. А бывшая это поощряет? И этими последними строками в сообщении уколола, будто специально.
Утром ухожу в офис, пока жена кормит сына кашей. Разговариваем через силу, отчего настроение только портится.
Знаю, что сегодня в Казахстане выходной в честь Дня защитника Отечества (7 мая — прим. автора), поэтому в обеденный перерыв, выхожу в сквер у работы и звоню Сабине. У них сейчас пять вечера. Бывшая долго не отвечает, но за секунду до окончания вызова, все-таки берет трубку.
— Здравствуй, — говорит она.
— Я уже подумал вы не дома.
— Не могла найти телефон. Сейчас дам Нафису, — Сабина выходит из кухни и идет по коридору.
— Как ты? Как дела? — эти слова сами срываются с губ.
— Я? Прекрасно, — усмехается, а глаза сияют. Внезапно для меня становится очевидным, что она не только изменилась внешне: похудела, а цвет волос ей идет даже больше, чем черный.
— Рад за тебя. Честно, — последнее слово вылетает на автомате и непонятно откуда. С чего мне врать ей?
— Спасибо, — сдержанно отвечает она. — Нафиса, дадака хочет с тобой поговорить.
— Не хочу, — слышу за кадром голос дочери и вмиг холодею.
— Нафиса, так нельзя.
