Но для того, чтобы Светка подобралась, Александре пришлось все ей рассказать – и про саму коллекцию тоже!.."
"Все почти удалось, но Светка в последнюю минуту повела себя как-то странно, и с ней случилось… то, что случилось. О том, что именно произошло, Александра старалась не думать.
Она и на похоронах старательно отворачивалась от гроба со Светкой внутри. От ее каменного, странного лица с застывшей гримасой – почему ее хоронят в открытом гробу с этой ужасной гримасой на лице?!
Александре было дико, что Светку оставили на кладбище одну, среди унылых деревьев, крестов и камней, в холодной земле и узком ящике, в котором так неудобно лежать, – ни повернуться, ни вытянуться, – в нелепом нарядном платье, которого Александра никогда не видела на ней при жизни.
Никогда и никто не заберет Светку вместе с ее дурацким платьем домой, где тепло и горит желтый веселый свет, где есть диван и чашка горячего чая, и телевизор бормочет веселое, и стучит подъездная дверь, и лает соседская собака Шайтан. Потом Александра как будто вспомнила.
Ах да.
Светку не забрали, потому что она умерла, а все мертвые должны быть с мертвыми, им нет места среди живых. И все-таки раньше Александра представляла себе смерть как-то не так.
Не такой неотвратимой. Не такой… безвозвратной. Не такой… одинокой.
Резкий звук вывел ее из задумчивости. Звук произвел тихий «ботаник» Федор Петрович, уронивший на стеклянный стол сахарные щипчики. Сахар в галерее признавали только кусковой, и класть его в чашку следовало только особыми серебряными щипчиками.
Федор Петрович в силу природной неловкости все никак не мог научиться ими пользоваться. Все ронял, рассыпал, промахивался мимо чашки. Вот кто был на самом деле решительно не приспособлен к быту!
– Простите, – пробормотал Федор Петрович и неровно покраснел – ушами и шеей. Щеки остались бледными, с зеленцой и отливом в коричневое. – Простите великодушно, Александрии!
Александра улыбнулась ему доброй улыбкой, кинулась помогать с рассыпанным по столу сахаром, смахнула локтем свою чашку – умышленно.
Чашка опрокинулась, – опять грохот и звон, – покатилась, из нее полилось на ковер и брючки Федора Петровича.
– Ах, какая я неловкая! Господи, да что со мной такое!
– Мы с вами удивительно подходим друг другу, – пробормотал Федор Петрович, кажется, едва удерживаясь от того, чтобы не начать промокать стол собственным бордовым галстуком. Глаз он не поднимал. – Не предназначены для этой жизни.
Александра оценивающе посмотрела на него.
