Усвистал твой Огонек жечь другие берега?
– С ума сошла? – ужасаюсь. – Я же рассказывала тебе. И про квартиру новую, и про работу Антона.
– Надеюсь, твою жилплощадь под это дело не додумаетесь продавать? Тебе еще детей растить, Есения. Случись чего, чтобы было с ними куда податься.
Вдруг сержусь. О чем это она?
– Я предлагала, но Антон сказал, сам справится, – с гордостью сообщаю. – Он сейчас сутками работает, чтобы побыстрее с застройщиком рассчитаться. А я сюда прямо с городской олимпиады приехала. На автобусе.
Мама машет рукой, создавая вокруг пылевое облако из муки.
– И сдались тебе эти олимпиады. Стимулирующие выплаты учителям все равно почти не платят. Лучше бы часов больше брала.
– При чем здесь это? – устало спрашиваю и беру очередную лепешку. – Если у детей есть потенциал, почему не попробовать? И родители их идут на встречу. Помогают всячески, собирают документы, готовятся.
Она недовольно фыркает и поворачивается к плите. Снимает крышку и засыпает в кипящую воду пельмени. Я недовольно морщусь от аромата, распространяющегося по кухне.
Психую. Сказала же, что не перевариваю сейчас мясо и просто помогу ей.
Обязательно готовить при мне?
Вдруг обидно становится. Слабость накатывает.
Когда мы сказали про беременность бабушке Антона, она расплакалась от счастья и тут же выдала мне теплые носки из овечьей шерсти. Вряд ли я буду их носить, потому что редко мерзну, а рядом с Антоном мне вообще всегда-всегда жарко, но дело ведь вовсе не в этом… А в поддержке. В банальной человеческой поддержке.
В желании Елизаветы Алексеевны быть сопричастной к нашей с ее внуком радости.
У моей же мамы такого не наблюдается, а отец, узнав о беременности, крепко меня обнял, поздравил и ушел в гостиную смотреть очередную политическую передачу. Это… по-мужски. Я не обиделась.
– Вроде все, – с облегчением убираю ложку в пустую миску. – Так нормально? – киваю на досочку, заполненную ровными рядами пельменей.
– Вот этот не очень, и эти… гигантскими сделала. Ладно. Помогла…
Пыхчу, как паровоз.
– Почему так всегда, мам? – спрашиваю полушепотом. – Почему ты вообще не можешь сказать мне ничего хорошего?
– Ой, не придумывай.
Но мне уже не сдержаться. Подняв мокрое от слез лицо, продолжаю:
– Я стараюсь. Правда, стараюсь. Соответствовать тебе. Мне все уши прожужжали о педагогической династии, постоянно тебя в пример ставят. А ты меня даже ни разу на первое сентября не позвала…
– И к чему тебе мой литературный вечер? – хмурится она.
