Я столько всего слышал о комиссаре и потому ожидал чего-то необыкновенного. Однако на фоне других мандаринов он выглядел самым неприметным — по крайней мере, внешне. Если прочие высшие чиновники старались сразить пышностью одежд и величавостью манер, комиссар, похоже, стремился произвести совершенно обратное впечатление, и это, наверное, в нем самое необычное. Он себя вел как добрый дедушка — даже погладил по головке английского юнгу и поговорил с ним.
К сожалению, само мероприятие оказалось малоинтересным.
Складывается впечатление, что комиссар Линь искал этой встречи, дабы убедить англичан в праведности своего дела. Ради этого он представил несколько книг и брошюр о пагубности опия (на некоторые из них его внимание обратили именно мы с Комптоном). Желая доказать, что запрет опийной торговли ни в чем не противоречит повсеместно принятым правилам, комиссар приказал зачесть отрывок из европейского свода международных законов.
Англичане вежливо слушали, однако лица их выражали недоумение: почему комиссар обращается к ним, ведь они вовсе не те люди, кто держит штурвал имперской власти?
Комптон тоже счел эту встречу пустой тратой времени и позже, когда мы вернулись в печатню, сказал: главная ошибка юм-чаэ в том, что он слишком уж верит в здравый смысл — дескать, как только простой англичанин уяснит себе политическую подоплеку, станет не о чем спорить.
В глубине души комиссар не верит, что любая разумная человеческая общность захочет воевать ради чего-то вроде опия.
Вот потому он и пожелал встретиться со спасшимися моряками, думая, что наилучший вариант решения проблемы — пробиться к простому англичанину. Комиссар больше не доверяет капитану Эллиотту и другим британским официальным лицам, коих считает продажными чиновниками — мол, они отстаивают свой шкурный интерес и обманывают народ, которому призваны служить.
Видимо, комиссар Линь рассчитывает, что простые англичане вроде моряков с затонувшего судна смогут подать петицию правительству, как принято в Китае.
Он не понимает, что в Англии все иначе: эти люди не вправе обращаться к власть имущим и хоть как-то влиять на официальную политику.
Наверное, не всякому дано уразуметь деспотии других народов.
Лишь обиженно распрощавшись с миссис Бернэм, Захарий сообразил, что не условился о новой встрече. Он костерил себя за свой резкий уход, а также за панику, порожденную мыслью, что отныне будуар для него закрыт.
