Близился вечер, дневная жара спала, и красное солнце, клонящееся к закату, придавало всему действию особую торжественность.
Подойдя к краю поля, Родоча поклонилась и произнесла:
Перынь-жнивушка, наша мати,Дозволь жать-спожинати,В закрома убирати,С легкой руки стани куль муки!И все женщины за ней, кланяясь, повторили заклинание:
С легкой руки стани куль муки!Мечебора, развернув рушник, подала Родоче серп. Молодая жрица еще раз поклонилась ниве.
Как ты, матушка рожь,Стояла — не устала,Так бы и мне, и роду моемуСтоять, жать — не уставать!Срезав первую горсть колосьев, Родоча возложила на их место каравай и соль — как приношение земле в обмен на подаренный урожай.
Женщины пели славления матери-земле, пока она жала первую полосу и вязала первый сноп — Отец Урожая. Окончив работу в меркнущем свете дня, два последних пучка колосьев Родоча сложила крестом: запечатала поле, чтобы початую ниву не испортили злые силы. Потом серп обтерли и снова завернули в рушник, и женщины двинулись обратно.
Возле Перыни их уже ждали все прочие родичи, тоже одетые нарядно; мужчины держали кабанчика, предназначенного в жертву.
Первый сноп возложили на жертвенник Перыни, обрызгали его кровью зарезанного кабанчика, потом тушу разделали и принялись жарить. Дивляну посадили на почетное место, и она немного развеселилась, видя вокруг радостные лица. Начинался сбор урожая — самое важное время в году, самое трудное и радостное. Она оглядывалась, выискивая глазами Вольгу, но заметить его ей так и не удалось. Она не знала, пришел ли он на праздник.
Двоюродные и троюродные братья из Велемовой дружины плотно обступили ее, чтобы не дать ей хотя бы бросить взгляд на своего неудачливого жениха, не то что заговорить с ним.
Вольга и правда был на празднике: сам старейшина Вышеслав послал за ним Прибыню, а Любозвана старательно расчесала спутанные кудри любимого брата и приготовила ему выстиранную рубаху.
— Вон она, красавица наша! — приговаривал Прибыня, показывая Вольге на Дивляну, которую возле огня перед идолом Перыни было хорошо видно.
И теперь она показалась Вольге побледневшей и грустной, но даже более красивой, чем раньше. — Огнедева! Благословение наше! И то сказать, не всякий раз в роду такая красавица сыщется! Истинно благословение богов на ней!
Вольга отворачивался: свояк будто нарочно растравлял ему сердце.
— А ты что же — забыть ее не можешь? — Прибыня вдруг наклонился к его уху.
— Забыть? — Вольга метнул на него мрачный взгляд. По лицу его было видно: забыть ее невозможно.
