Покачивались бронзовые подвески, прикрепленные к крупным кольцам ее убора, даже позвякивали слегка. От нее действительно исходил запах свежего сока порез-травы. Ну, да ведь она цветет сейчас и время ее собирать, а на луговинах вдоль реки ее растет видимо-невидимо — так и тянулась сплошной белой полосой, пока плыли мимо.
— Кто ты? — От испуга Дивляна даже села, но тут же привалилась к жердям шалаша и снова опустилась на жесткую подушку из свернутого плаща. У нее не было сил даже держать голову, виски ломило.
— Я-то — Добролюта Мирославна, жрица Перыни.
А ты-то кто?
Женщина окинула Дивляну взглядом. Белая девичья рубаха, теплая шерстяная верхница, красный узкий поясок, мелкие полоски узоров по подолу — видно, что низкого рода. И все же Добролюта насторожилась: что-то мерцало и посвечивало вокруг чела лежащей девушки, рожденной в неволе, если верить сряде, и не давало верить.
— Я… — Дивляна заметила, как женщина осмотрела ее одежду, вспомнила, что на ней сряда Тепляны и что ее именем она называлась все время своего бегства.
— Я — Тепляна… дочь… Витонега… из Ладоги…
Она боялась называть имя своего деда, но прямо отказать в ответе жрице Перыни не смела. Да и лгать особого смысла не было — родовые знаки вышиты на подоле рубахи, и жрица-ведунья сразу поймет, что к чему.
— Витонега! — Добролюта подняла брови. — Вот где привелось родню найти!
— Родню?
— Витонегова матушка, Доброчеста Гостивитовна, была сестрой моей бабки Благочесты, младшей Гостивитовой дочери. Бабка твоя — моей бабки сестра, а ты мне сестра троюродная.
Да ты совсем плоха, родная моя, себя не помнишь. — Добролюта опять положила руку ей на лоб и покачала головой. — Как же занесло тебя сюда, в такую даль от рода, да еще больную! Простыла?
— Простыла… На реке продуло…
— Где же твои все?
— В Ладоге…
— А эти кто? — Добролюта оглянулась."
"Дивляна с трудом повернула голову и проследила за ее взглядом, брошенным на Невера и Загора. Оба парня стояли рядом и вид имели недоуменный и растерянный — им велели охранять невесту княжича, но не могли же они драться с женщиной, жрицей высокого посвящения.
В глубине души они даже радовались появлению Добролюты и трех ее товарок, собиравших возле реки порез-траву. Видя, что Дивляне снова плохо, оба парня отчаянно боялись, как бы она не умерла у них на руках, но что делать и чем помочь, не знали.
Три незнакомых женщины сидели на земле, отдыхая среди охапок порез-травы: две были тоже средних лет, одна — старуха в черной поневе в крупную клетку.
