– Тогда почему не на НП?
– Э-э… заметили движение незнакомого человека на этой тропе. Проверяли. Своя, прачка, – не моргнув глазом, потому что излагал почти правду, ответил Иван Павлович.
– Молодцы. Документы!
Кручиня и Семка вытащили свои бумаги, лейтенант принял их, развернул.
– Семен Чернухин, комсомолец-доброволец… Иван Павлович Кручиня… О-о, бывший политзаключенный. А вот это уже интересно. Власть, значит, не любим? – с долей радостного возбуждения поинтересовался Соболь. А на деле просто сам не любил тех, кто не пугался его звездочек.
– Руки!
Команда для кого-то могла показаться неожиданной и странной, Кручиня же автоматически, машинально реагируя на тысячи раз слышанный в лагере подобный приказ, привычно поднял их, позволяя Соболю обшарить одежду. Не найдя ничего подозрительного в карманах, складках брюк и рубашки зэка, смершевец открыл противогазную сумку. Это был конец, и Кручиня обреченно закрыл глаза, чтобы не видеть оружия. «Фигуры», как зовут в блатном мире пистолет.
И не увидел другого – как в руке лейтенанта оказались женские панталоны, о которых Иван Павлович совершенно забыл. Валентина Иванович с улыбкой отвернулась, у Соболя глаза полезли на лоб, и тогда неожиданно вперед выступил по-комсомольски честный Семка:
– Это я. Это мои, товарищ лейтенант… В смысле, я их снял… У нее… – кивнул в сторону реки, куда ушла Наталья. Сообразив двоякость смысла, стушевался, попробовал исправиться: – Не снял, конечно, они сами у нее упали…
Бессильно опустил руки, склонил голову: все, запутался с этими женщинами и их вещами.
Зато открыл глаза Кручиня, принимая вызов судьбы. Пистолет ему в зоне боевых действий, конечно, никто не простит. Да хоть случись это и в глубоком тылу, когда даже охотничьи ружья заставили всех сдать…
– Разберемся, у кого что падает, – пообещал парнишке лейтенант, продолжая опустошать сумку подозрительно застывшего зэка. И наконец, нашел то, что могло представить интерес. Кивнул на дно сумки, продолжая говорить о собеседнике в первом лице: – А это что у нас?
Кручине в эту минуту более всего хотелось вытереть испарину на лбу.
Но он вынужден был стоять по стойке «смирно», потому что любое шевеление могло истолковаться смершевцем как попытка к бегству или нападению. А ликвидированных при подобных ситуациях сокамерников он за пятнадцать лет насмотрелся вдоволь.
– Так что это у нас? – повторил вопрос лейтенант, встряхивая сумку.
– Это, так сказать… для самообороны.
