Так уж заведено. Я ни разу не обманул Хацуми. В этом смысле, она знает, кто я такой. Сам предлагал ей: не нравлюсь – давай расстанемся.
Нагасава допил пиво и закурил.
– Тебе не бывает страшно за то, как жизнь сложится? – спросил я.
– Я не такой идиот. Еще как бывает. И это естественно. Только я не признаю это за аксиому. Стараюсь на все сто процентов и делаю, пока получается. Что хочется – беру, что нет – прохожу мимо. Так и живу. Не ладится дело – думаю с того места, где не заладилось. Если разобраться, в несправедливом обществе, наоборот, можно проявить свои способности.
– Отдает эгоизмом, – заметил я.
– Но я ведь не жду, пока плод сам упадет на голову. Я по-своему стараюсь как могу. Раз в десять больше тебя, например.
– Это точно, – признал я.
– Поэтому иногда смотрю на людей – и становится тошно. Почему они не пытаются стараться? Палец о палец не ударят, а только кричат на всех углах о несправедливости.
Я удивленно смотрел в лицо Нагасавы.
– На мой взгляд, люди и так работают на износ. Или я не прав?
– Это не старание, а простой труд, – отрезал Нагасава.
– Под старанием я имею в виду другое. Старание – это нечто более активное и целенаправленное.
– Например, устроившись на работу, взяться за испанский язык, пока все валяют дурака? Ты это имел в виду?
– Именно. До весны выучу испанский, как свой родной. Английский, немецкий, французский я уже знаю. Итальянский – почти. Сможешь так без старания?
Он курил, а я размышлял об отце Мидори. Тому вряд ли когда приходило в голову учить перед телевизором испанский язык.
И, думаю, вряд ли он подозревал о существовании разницы между старанием и трудом. Ему было не до того. Работал, не покладая рук, ездил в Фукусиму за сбегавшей из дома дочерью…
– Что если пойти в ресторан в эту субботу? – спросил Нагасава.
– Хорошо, – ответил я.
Выбор Нагасавы пал на тихий шикарный ресторан французской кухни в районе Адзабу. Он назвал метрдотелю свое имя, и нас провели в отдельный кабинет в глубине заведения. Со стен маленькой комнаты свисали пятнадцать гравюр.
Пока не пришла Хацуми, мы обсуждали роман Джозефа Конрада и пили вкусное вино. Нагасава был в дорогом костюме серого цвета, я – в обычном синем пиджаке.
Минут через пятнадцать пришла Хацуми. С идеальным макияжем, в золотых серьгах, дорогих красных лодочках и шикарном темно-синем платье.
– Этот цвет называется «ночная грусть», – пояснила она, а о самом ресторане восхищенно отозвалась: – Чудесное место.
– Здесь ужинает отец, когда бывает в Токио.
