Обладала я этими бесценными сведениями исключительно благодаря дядюшке, а отчего те сведения до сих пор не выветрились из моей головы – одному Богу известно…
Шел одиннадцатый час утра, Исаакиевская площадь бурлила, кипела жизнью, а движение на мосту было таким, что стоит чуть зазеваться – затопчут насмерть. А обозрев длинную цепочку из экипажей извозчиков, выстроенную позади памятника императору Николаю, я действительно приуныла… несколько десятков только по самым грубым подсчетам. Впрочем, с их числом увеличивалась и вероятность, что хотя бы один дружен с тем, которого ищу я.
Раненый, едва живой, ежели не достался полиции – должен же он был к кому-то пойти!
Первоначально я намеревалась прикинуться дочкой пропавшего извозчика, найти самого жалостливого его товарища и выспросить, куда бы «папенька» мог пойти, ежели попал бы в переделку. Однако после короткого разговора с Санькой мои планы изменились. Я теперь, спасаясь от студеного ветра за углом зубовского особняка[24], зорко высматривала неприметную закрытую карету, невзначай притаившуюся неподалеку от площади.
И вскоре таковую увидела.
Она стояла на противоположной стороне площади так, чтобы не бросаться особенно в глаза, и при этом пассажиры ее отлично могли бы видеть из окна и саму площадь, и подъезды к ней, и забитый извозчиками Синий мост. Еще с минуту я буравила ее взглядом, пытаясь проникнуть за занавешенные окна и угадать – кто внутри. Хотя ответ я, кажется, знала.
Приближаясь к карете, я по дуге обогнула ее, чтобы подойти сзади – не хотелось бы быть замеченной кучером.
Потянула дверцу и не удержалась от улыбки, поняв, что увидеть меня господин Фустов никак не ожидал.
Но после миролюбиво протянула руку:
— Позволите к вам присоединиться?
К его чести Фустов оправился быстро – тоже изобразил улыбку и помог взобраться в карету. После сел напротив и поздоровался:
— Отчего-то я не сомневался, Лидия Гавриловна, что еще увижу вас.
Знает мое имя, хотя я совершенно точно не называлась…
Я прищурилась:
— Имели разговор со Степаном Егоровичем обо мне?
— Вчера поздним вечером.
Ох, Кошкин!.. А я полагала, что он мне друг и оставит давешнюю беседу в тайне!
— Жаль, что я не имею чести знать вашего имени-отчества.
— Глеб Викторович, - мой vis-à-vis поклонился. И поспешил добавить, будто догадавшись о моих мыслях: - Но, прошу вас, не корите Степана Егоровича, он говорил о вас только хорошее.
