— Виски, — обратилась я к взъерошенному старикашке за стойкой.
Он скорчил кислую мину, однако кивок Дугала вынудил его взяться за стакан и бутылку. Стакан был из толстого зеленоватого стекла и не слишком чистый, к тому же с отбитым краем, но в данный момент для меня имело значение лишь то, что он являлся емкостью, в которую можно что-то налить.
Когда прошло ощущение ожога от проглоченной жидкости, я почувствовала некое, пусть и обманчивое, успокоение. Должно быть, поэтому я с какой-то особой ясностью начала замечать детали окружающей меня обстановки: небольшой витраж над стойкой, цветные стекла которого бросали пестрые тени на хозяина и его товары; оправленную в медь изогнутую ручку ковша, висящего на стене поблизости от меня; зеленую муху, которая копошилась в липкой лужице на столе, пытаясь высвободиться.
С неким подобием товарищеского чувства я подтолкнула ее донышком стакана на сухое место.
Постепенно до меня все отчетливее стали доноситься громкие голоса из-за закрытой двери в дальнем конце зала.
Дугал скрылся именно за этой дверью, закончив дело со мной, и теперь, очевидно, улаживал соглашение с другой заинтересованной стороной. Я была рада услышать, что, судя по шумным дебатам, мой будущий жених сильно сопротивлялся, несмотря на отсутствие возражений в недавнем разговоре со мной. Возможно, он не хотел обидеть меня.
«Держись, парень», — пробормотала я про себя и сделала еще один глоток.
Немного погодя я обнаружила, что кто-то пытается разогнуть мои пальцы и отнять у меня стакан.
Другая рука поддерживала меня под локоть.
— Господи Иисусе, да она пьяна, как старая карга в своей хибарке, — произнес чей-то голос у меня над ухом.
Голос неприятный — как будто его обладатель жевал наждачную бумагу. Сравнение меня насмешило, и я хихикнула.
— Уймись, женщина! — проскрежетал тот же наждачный голос.
Прозвучал он несколько тише — видимо, потому, что говоривший отвернулся, чтобы сказать кому-то еще:
— Пьет, как лэрд, а каркает, как попугай.
Чего же еще…
Его перебили, но я не могла разобрать, что говорит другой: слова были какие-то смутные и нечленораздельные. Правда, голос куда приятнее — глубокий и успокаивающий. Он приблизился, и я даже начала разбирать отдельные слова, но мое внимание тут же рассредоточилось, уплыло куда-то.
Муха снова заползла в лужу и барахталась в самой ее середине, окончательно увязая. Свет из разноцветного окна упал на нее и заискрился на зеленом брюшке.
