Я ведь думала, что ты погибнешь…
Судорожно вожу по его телу, лицу, руками, захлебываясь от жадных, коротких прикосновений его губ.
На ладонях остаются ошметки ткани. Обуглившиеся рваные куски.
И больно.
Каждое касание несет в себе обжигающую боль.
Но не могу. Не могу отрваться.
Ведь это наше. Наша любовь. Вот такая. До боли. До мяса. Но только в ней возможно счастье!
— Нам нужно идти, Мари.
Подхватывает меня на руки.
Крепко держит голову.
Но я все же поворачиваюсь.
Не мигая, смотрю на то, как с едким шипением вылетает дым из того, что было прежде моим домом.
Ничего не осталось. Жуткий черный скелет. Тот последний взрыв уничтожил его, раскурочил полностью.
Не моргаю, только крепче впиваюсь руками в Бадрида. А по глазам и щекам течет вода.
— А твои люди?
— Там не на что смотреть, Мари, — рвано хрипит мне в шею, прижимая сильнее. Отворачивая голову от жуткой картины, которая все равно так и продолжает стоять перед глазами.
— И нечего уже собирать. Но они знали, на что шли. Это их работа. Их сознательный выбор.
Смерть в нашем деле может настигнуть в любой момент. Они бойцы, Мари. Они и их семьи были к этому готовы.
Только киваю, проглатывая слезы.
К такому нельзя быть готовым. Никогда. Но уже ничего не исправить.
61 Глава 61
Он так и несет меня. Под проливным дождем. В полной темноте. На вытянутых руках.
По каким-то узким кривым улочкам, которых даже я не знаю, хоть и выросла здесь.
Заносит в какой-то высотный дом.
Обшарпанный подъезд пахнет сыростью и плесенью. Проносит по пролетам.
А вокруг стены с оторванной, выдранной кусками штукатуркой и надписями какими-то.
Отпирает маленькую дверь. Заносит в крохотную комнатушку.
Бережно укладывает на постель.
Аккуратно снимает те жалкие ошметки, что остались от моей одежды.
Все как в дурмане. Как во сне. Не со мной и не про меня.
И только его глаза. Его рваное дыхание и бережные прикосновения, которые обжигают сильнее огня, говорят мне о том, что это на самом деле все со мной. Про меня. Что я не сплю и не провалилась снова в какую-то реальность на уровне бреда.
Молча, не пророня ни слова, относит меня в ванную. Все так же на вытянутых руках.
И я знаю. Потому что боится прикоснуться. Боиться причинить боль, касаясь поврежденной кожи.
Но физическая боль… Она всегда слабее. Слабее той, внутренней.
И я не дышу. Я задыхаюсь. Думаю о всех его словах. О том, способен ли он вот так же отнестись к душе. К сердцу. На вытянутых руках. Так, чтобы дать зажить. И больше не ранить. Никогда не ранить.
