Она лежала в кровати, будто фарфоровая кукла, и смотрела пустым взглядом в потолок. Волкова чувствительная к колебанию воздуха, у нее отличное зрение, но сейчас даже не шелохнулась, когда заметила меня. Лишь скривилась, будто съела гнилую вишню, и сложила пальцы в несколько слов.
«Спасибо, что спас. А теперь отвези меня домой».
Глава 22
Лютый
«Выслушай», — я прошел по мягкому ковру и, остановившись у торца кровати, сложил руки домиком перед грудью, безмолвно умоляя.
Волкова отвернулась, сжала тонкие губы и отмахнулась:
«Я не слышу.
Забыл? — и впилась в меня взглядом полным обиды. — Как ты мог поверить, что это Сергей сделал?»
«Хватит. Не начинай. Доказана его вина».
Девушка мотнула головой, русые волосы выскользнули из-за спины и легли крученой прядью на грудь, прикрытую одеялом. Настя посмотрела в потолок и показала, красиво сложив тонкие пальцы:
«Он не признал ее. Или это тебя не беспокоит?»
Меня сильно колотило. После недосыпа, снегоборьбы и неприязни родного сына. А еще Настины фразы будто возвращали в ночь, когда я вернулся домой, и Мила была уже мертва.
И руки в крови.
И потом Кирсанова в этих руках. Несправедливо.
Я зашипел, хотя хотелось заорать. Постарался жестикулировать не сильно резко:
«Меня беспокоит, как он два года смотрел в мои глаза и врал».
Девушка зарычала в ответ, как тигрица, и широко приказала:
«Отвези меня домой. Видеть тебя не хочу», — напоследок Настя отсекла руками воздух, словно рисуя между нами стену, и сложила их на груди.
«Тебе нельзя сейчас домой», — показал я.
«Я не собираюсь здесь оставаться», — она зацепилась сильными руками за быльце, подтянулась и повернулась набок. Одеяло сползло по плечу и приоткрыло тощие ребра и маленькую грудь. Я отвернулся на миг, но запаниковал. Грохнется же. Убьется.
Подскочил к девушке и попытался ее повернуть. Она замахнулась и хлестко ударила меня по руке, а потом и по лицу.
— Настя! — вскрикнул я. — Перестань. Я не стану тебя держать силой, уедешь, как только все уляжется.
— Сел рядом и прижал ее к постели. Она слабо дернулась, все еще впиваясь в мои плечи.
Мы застыли, сгораемые обоюдной ненавистью. Я не мог простить ее брата за то, что забрал самое дорогое и сестру сделал врагом, а она за то, что я посмел обвинить ее ненаглядного Волчонка.
— Он ее изнасиловал. Убил Милу, — горько проговорил я, наклонившись. — Читай, девочка, по губам, я не смогу сейчас жестами, ты снова драться начнешь, а у меня нет сил доказывать бесконечно.
