Держитесь, — и врач ушла.
А я держался.
За воздух. За веру и надежду. За прощение, которое не заслужил.
Глава 62
Лютый
— Папа! Па-а-апа!
Вскочил в кровати с глубоким вдохом. Прислушался. В доме было тихо. В окно заглядывала полная луна. Она прятала тени по углам и касалась бортика люльки лимонной полосой света.
Я ринулся к кроватке Надюши, но дочь мирно спала на животике, подложив под пухленькую щечку кулачок и тихо посапывая."
"Не стал я называть ее Милой. Не смог, после того, что узнал. Надеюсь, что Ангел меня простит за это, когда придет в себя.
А она обязательно придет, вернется ко мне. Я верил, продолжал верить несколько месяцев и рычал на всех, кто смел говорить, что у Ангелины нет шансов.
Увольнял врачей, которые не могли ничего сделать, нанимал других, самых опытных, самых дорогостоящих. Я готов был обнищать, только бы Лина открыла глаза. Выгонял прочь всех, кто хоть раз заикался, что мне стоит жить дальше ради детей и оставить в покое измученного Ангела — она не жилец.
Пока сердце бьется, я буду ее ждать.
Я прошел по комнате, утопая босыми ногами в мягком ковре, и остановился у комода. Там, внутри, все еще аккуратно сложены вещи Ангелины: ее белье, маечки, колготки, кофты, брючки. Они все еще хранят ее запах, и я боюсь открывать шкафчики, чтобы ненароком не отпустить-уничтожить тонкую нить, связывающую меня и ее. Будто боялся, что, когда аромат нежной кожи перестанет меня преследовать, она…
Умрет?
Нет, я не отпущу! Не отпущу тебя, Ангел. Вот хоть бей меня, ругай, я не могу.
Посмотрел на свое отражение. Высох, потемнел, зарос. Похож на старого медведя. Мне давно на себя плевать, я дышал и жил ради надежды снова услышать голос Ангела. Ради детей тоже, но… именно жена не давала мне шанса впасть в уныние.
Волосы прилично отросли, торчали во все стороны бесформенной прической, зато теперь малышке было за что схватиться. Дочь поправилась, округлилась, кушала с аппетитом, агукала и искряще смеялась, а вчера я поймал ее осознанный взгляд и понял, что в посветлевших нежно-голубых радужках ищу отражение любимой.
Ловлю знакомую улыбку, изучаю красивую форму лица, изгиб бровей, капельки глаз. И очень скучаю. Хоть и приезжаю к Лине каждый день, из-за чего приходится на несколько часов оставлять детей на тетю, все равно тоскую.
Ведь она молчит. Не кричит, что я жестокий. Не обвиняет в том, что я сделал. Не ревнует к Насте. Не заставляет меня сатанеть от присутствия ловеласа Звонарёва.
