Глаза скрыты очками, форма лица искажена кепкой и бородой…
Захаркина увели, и Ревякин повернулся к Богдану:
– Ну, что скажешь?
– Дело ясное, что дело темное.
– Тебя не смущает слово вора?
– Смущает.
– А морфий на сто доз?.. Я точно знаю, что Рычаг занимается наркотой. У него свой канал поставки. И сбыта… Да и кто еще мог тебя заказать?
– Ну да, больше некому.
Богдан и сам склонялся к мысли, что это Рычаг пытался свести с ним счеты.
– Только вот одна проблема, парень. Я говорил с Рычагом, он сказал, что претензий к тебе не имеет.
Ну, погорячились, с кем не бывает. А то, что Бурдуков за пушку схватился, так это его личное горе. Ты же здесь ни при чем…
– Сказать можно все что угодно.
– Это верно. Вор – зверь хитрый. Его слово – закон, но только для своих. Если он дал слово ментам, то оно ничего не стоит… И все-таки меня терзают смутные сомнения. Почему на тебя бросили никчемного Захаркина? Он же ни черта не умеет! А Рычаг знает, что голыми руками тебя не взять. Тут спеца надо было подсылать, чтобы тебя завалить… Может, Рычаг всего лишь припугнуть тебя хотел?
– Не думаю.
Захаркин, может, и дилетант, но если бы я не среагировал, он пырнул бы меня в бок. А там печень…
– Но ты же среагировал?
– Потому что трезвый был. И ушки на макушке. А если бы я со спиртным перебрал? Всякое ведь бывает. Водка притупляет реакцию, а много водки ее просто убивает…
– Спорить не буду… И скажу тебе, что ситуация не из приятных.
– И что теперь делать?
– Не знаю. Если бы Захаркин сдал Рычага, проблем бы не было – взяли бы его, оформили.
А так на этого гада у нас ничего нет. Разве что незаконный метод попробовать…
Богдан хотел спросить, что именно предлагает Ревякин, но вдруг открылась дверь, и в кабинет вроде бы неторопливым, но при этом стремительным шагом зашел майор Шумов. До сих пор начальник уголовного розыска находился в отпуске и выйти на службу предполагал только через неделю.
– Встать-равняйсь-смирно-вольно! – с улыбкой до ушей скороговоркой выдал Ревякин.
Но Богдан действительно вытянулся в струнку.
– Да расслабься ты, лейтенант, – усмехнулся Шумов. – Мы не на строевом смотре…
Ему было не больше тридцати. Высокий, сухопарый, высоколобый, с широкими блестящими залысинами. Взгляд цепкий, проницательный, как у матерого мента. На какой-то миг Богдану показалось, что этот человек смотрит на него не снаружи, а изнутри.
– Насколько я понял, у нас вдруг резко повысилась раскрываемость по тяжким преступлениям.
