Мы оба – и я, и Намюр, – видели, что несмотря на непоколебимое решение поехать в Сарези, Мелани заметно нервничала. Уверена, ей тоже было грустно от того, что она должна была обосноваться так далеко от нас. За эти десять лет именно мы – и я, и Джереми, и месье Понсон, и маркиз – стали ее семьей. И всё-таки она оставляла нас, чтобы быть ближе к тому, кто был её родней по крови.
Мы не знали, когда герцог Дюплесси отправится в путь, но он пообещал, что известит нас, как только уладит свои дела по продаже особняка или получит приказ от его величества.
Мелли едва не спала на своих дорожных сундуках, готовая заскочить в карету по первому зову."
"И потому, когда Берил утром (я как раз завтракала у себя в спальне) доложила о визите дамы, которая не пожелала себя назвать, я подумала, что это генерал отправил к нам с письмом одну из своих служанок. Хотя в этом случае отказ назвать свое имя был необъясним.
Каково же было мое удивление, когда, спустившись, я обнаружила у дверей Эдит Лурье.
При моем приближении она подняла вуаль на шляпке, и я увидела, что у нее были покрасневшие глаза – как будто она долго плакала.
– Мадемуазель Лурье? – мы еще не были подругами, но уже могли считать себя почти приятельницами, и потому я посчитала возможным обойтись без церемонных реверансов. – Рада вас видеть.
Упоминать о слишком раннем для визитов часе было бы неучтиво, и об этом я промолчала. Но она всё прекрасно понимала и сама.
– Простите меня, ваша светлость, наверно, я не должна была сюда приезжать, но мне больше не к кому обратиться.
Она вся дрожала, и я поняла, что не от холода, а от страха.
– Что-то случилось, Эдит?
– Не знаю, – растерянно ответила она. – Я понимаю, вы имеете полное право думать, что я не в себе, раз приехала к вам и не могу ответить на этот вопрос, но давайте я расскажу вам всё, а вы сами решите, есть ли у меня повод для беспокойства.
Мы прошли в гостиную, я велела Берил принести мятного чаю, и когда горничная удалилась, мадемуазель Лурье начала свой рассказ.
– Скажите мне, ваша светлость, если бы близкий вам человек задумал совершить гнусное преступление, а вы могли его предотвратить, стали бы вы делать это, зная, что в таком случае пострадает этот самый человек?
Я сразу догадалась, о ком она говорит, и спросила без обиняков:
– Вы говорите о своем отце, мадемуазель?
Она не ответила, но ее поникшая голова была красноречивей всяких слов.
