Удача, она оказалась практически под дверью, не теряя времени зря, он метнулся за ней, открыл, почти сразу нашел то, что нужно.
— Тихо, солнце, — вцепившись руками в углы стола, она судорожно пыталась вздохнуть. Когда-то, Яру уже приходилось видеть, как она сгибается вдвое, под давлением собственного страха и его последствий, и сейчас ему снова стало жутко, жутко до дрожи, что ей приходится опять чувствовать подобное.
Вложив баллончик в холодные пальцы, Яр сам поднес их к лицу, подозревая, что даже это ей сделать может быть сложно.
Вдох, и она на секунду замирает, а потом еще два нажатия на дно баллончика, и ее пальцы разжимаются, выпуская лекарство.
— Тише, — Саша снова ухватилась руками за стол, заново уча организм дышать нормально. Не жадно хватать воздух, как оголодавший человек, увидевший хлеб, а мерно, по капельке, медленно, чтоб не порвать к чертовой матери и без того до сих пор горящие легкие. — Тише, — не чувствуя сопротивления, ее повернули, подсадили на стол, и только теперь, Саша снова встретилась лицом к лицу с Самарским.
И почему-то именно в его зрачках, как на экране телевизора перед ней моментом пронеслось все то, что привело сюда.
Шутов, бросивший фразу невзначай, «если бы она дожила…», прошло два месяца с тех пор, как человек, находящийся напротив, сообщил ей о смерти отца, сообщил куда деликатней, но этим признанием разорвал душу на клочья, а теперь, ей стало страшно, противно, горько и невыносимо одиноко. Слезы покатились градом по щекам.
— Ее больше нет, — из последних сил, Саша закрыла лицо руками, скрывая рыдания от мужчины.
— Кого нет? Что случилось? — ему сложно было понять, что произошло, почему сейчас, сложно поверить, что он мог не успеть, сложно смотреть на нее такую — снова сломленную.
— Он сказал, что ее больше нет… Мамы нет… — очередной отчаянный всхлип заглушила ткань пиджака, Ярослав прижал девушку к себе.
Чертов урод. Надо было убить его еще раньше. Разрываясь между желанием успокоить Сашу и вернуться, чтобы размазать по стенке ублюдка, Яр взял холодные руки в свои, согревая своим теплом.
— За что? Ярослав, скажи, за что? За что они все меня бросают? — она ушла давно, чертовски давно, больше семнадцати лет тому. Ровно столько Саша не видела женщины, зовущейся матерью. Ровно столько она думала, что видеть ее не желает. И, наверное, в этом была правда, но еще правда крылась в том, что Саша хотела знать — где-то она есть. Не важно где, с кем, есть ли у нее еще дети, просто где-то она есть.
