Что будет потом, когда он уедет? Смогу ли я жить без него? Отказаться от всего этого: близости, теплоты его тела и взгляда, который пробирает до мурашек? Эти вопросы я временно ставлю на паузу. Я отвечу себе потом, позже. Сейчас слишком значимый момент, чтобы думать о чём-то кроме того, что мне с этом мужчиной не просто хорошо... Идеально.
Воронцов целует мои губы, шею, ключицы. Не останавливается и опускается ниже, расстёгивая бюстгальтер и касаясь влажным языком затвердевшего соска. Одного, а затем другого, втягивая в себя и нежно покусывая.
В этот момент меня будто током прошибает, а перед глазами всё плывёт от наслаждения. Я начинаю тихо постанывать, перебирая пальцами жёсткие волосы у него на затылке.
Словно почувствовав, чего именно мне не хватает, Глеб проскальзывает пальцами под резинку трусов и касается пульсирующего и требующего разрядки клитора.
— Ты мокрая.
— Ещё бы… Мне хорошо так, как ты делаешь.
Глеб рывком стягивает с меня трусики и, коротко поцеловав в висок, отстраняется.
Без теплоты его тела мне становится холодно и начинает трясти будто при лихорадке. Он находит на тумбе презервативы, разрывает блестящую упаковку и снимает с себя боксёры, заставив меня широко открыть рот от удивления.
— Чёрт, Ник, прекрати смотреть на меня так, словно ждёшь пытки, — усмехается Глеб.
— Прости… Всё в норме, я готова.
У Воронцова красивый член: ровный, большой и широкий, с поблёскивающей от смазки головкой и тёмной кожей.
Сейчас, при ярком дневном свете, я могу рассмотреть на нём буквально каждую пульсирующую венку.
— Разведи ноги шире, — произносит Глеб, надевая презерватив и раскатывая его по всей своей немаленькой длине.
— А можно закрыть шторы? — я вжимаюсь в подушку от стеснения.
— Ну мы же по-взрослому играем, мелкая?
Эти слова заставляют меня посмотреть на него с вызовом. Конечно, мы играем по-взрослому! Мне уже двадцать, и я сама могу распоряжаться собственным телом. Всё происходит по взаимному согласию.
Мы слишком долго терпели.
Наверное, есть в этом что-то особенное, когда я развожу ноги шире и показываю себя Глебу. Щёки загораются ярким румянцем, а в ушах начинает шуметь, потому что взгляд Воронцова такой… нечеловеческий… Словно он дикий зверь, изголодавшийся по сексу, которого у него не было минимум несколько десятков лет."
"— Как я и думал… — негромко говорит Глеб, концентрируя своё внимание на мне. — Красивая. Вся.
