— Боишься меня?
— Нет, не боюсь.
Воронцов как-то недобро усмехается, заставляя кожу покрыться мурашками. Я наконец отрываюсь от стола, делаю шаг ему навстречу. Запах его парфюма настойчиво вбивается в ноздри, кружит голову и заставляет ощутимо сжаться сердце. Он привычно-родной и любимый, но в то же время такой далёкий и недостижимый.
Я вижу на веранде маму. Она оглядывается по сторонам, замечает меня и Воронцова в беседке и быстрым шагом идёт в нашу сторону. Лицо кривится от злобы, губы сжимаются в тонкую линию.
Я ничего ей не рассказала о случившемся, только то, что мы не вместе, но этого вполне хватило, чтобы мама его возненавидела, хотя моей вины в разрыве было в сотни раз больше.
— Ника, пойдём в зал, — выкрикивает мама, приближаясь к нам.
Глеб открыто усмехается и опускает руки в карманы брюк. Его белоснежная рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы, оголяя непривычно светлую кожу которая напоминает мне, где он провёл последние полгода своей жизни.
— Я уезжаю, мам.
— Ещё чего! Ты вернёшься в зал, иначе я… я отца позову!
Мамино лицо и шея покрываются красными пятнами. В последние месяцы я была самой покорной в мире дочерью, соглашалась с ней везде и во всём, даже не пытаясь перечить. Мне было всё равно, что есть, где спать, как жить… Вероятно, она отвыкла от того, что я могу ослушаться.
— Она едет со мной, — спокойно произносит Глеб.
Этот тон обманчив, потому что в нём слышны стальные нотки. Маму он тоже не собирается спрашивать.
Если надо будет — силой уведёт.
— Воронцов, прекрати! — взвизгивает мама. — Ника полгода прожила в затяжной депрессии из-за тебя, а ты опять пытаешься её туда затащить.
— Мы просто поговорим, и, если Вероника захочет, я привезу её обратно, — как ни в чём не бывало парирует он.
— Здесь говорите!
Мама хватает меня за запястье, резко дёргает на себя, отчего я пошатываюсь на неустойчивых каблуках и едва не падаю.
— Тебя забыл спросить, Марин, — вздыхает Воронцов.
— Мам, — шепчу дрожащими губами, — пусти, пожалуйста.
Я всё равно не хочу здесь находиться.
В глазах собираются слёзы, картинка перед глазами расплывается, становясь нечёткой. Каким-то образом рядом с нами оказывается отец. Он протягивает Глебу руку, здоровается и осторожно обнимает маму за плечи, пытаясь увести. В ушах стоит сильный гул, я почти не разбираю слов. Кажется, мама соглашается, потому что хватка на моём запястье слабеет и пропадает вовсе.
