Это жизнь, – произнес он, наконец, тем же негромким флегматичным тоном. – По крайней мере, на раннем сроке это происходит достаточно малотравматично для материнского организма. Знаете, что? Я вам прописываю, как врач, терапевтически сто коньяку. Нет, даже сто пятьдесят – учитывая вашу комплекцию. Езжайте домой, примите прописанное лекарство и поддержите супругу. А с вашим сыном все будут в порядке. Я обещаю. Завтра сами увидите.
Две мужчин встали и снова пожали друг другу руки.
***
Артур приехал сам не свой от счастья.
И Милана обнимала брата крепко, целовала в щеку и расспрашивала. Говорила, что поедет к Светлане с дочкой завтра, потому что сегодня… Она не смогла придумать, что именно сегодня – но Артур в своем наполовину блаженном состоянии многого не замечал. Вечером он собирался снова ехать к своим девочкам."
"И это было ей во благо. Милане необходимо было это время, чтобы зализать собственные раны. Научиться жить в новом для нее состоянии. Которое лучше всего описывалось словами: «Не все ли равно теперь».
Не все ли равно теперь, что Света проболталась Артуру, а Артур рассказал все Марату? Вот вообще все равно. Милана ехала домой и думала о том, что произошло. И осознала вдруг ясно, что, наверное, подсознательно она сама хотела, чтобы кто-то сказал Марату. Зачем она рассказала Светлане? Могла бы промолчать. Могла бы подождать. Ей не привыкать все всегда хранить в себе. Это давняя, укоренившаяся привычка. Да, Светик обладает уникальным талантом проникать под любую наращенную годами броню, ее с Артуром история – явное тому подтверждение.
И Милана теперь, задним числом, понимала, что промолчать и не рассказать Артуру Света не могла. А Артур… что Артур? Артур, несомненно, считал, что делает, как лучше. Артур не может руководствоваться другими принципами в отношении Миланы – так же, как и она в отношении него. Она в свое время тоже считала, что имеет право решать за брата, как для него лучше. Например, когда пыталась купить Свету. Дважды. Да и не все ли равно теперь, что сказали Света и Артур.
Если ребенка все равно нет.
Милана даже не успела его в себе сколько-нибудь ощутить. Головой осознать успела. А всем остальным организмом – нет. И когда, три дня назад, встав с дивана, она вдруг почувствовала, как горячо и обильно потекло по внутренней поверхности бедер – Милана поняла все сразу. Но откуда-то все равно взялся липкий страх, когда она звонила в клинику, когда ехала туда в присланной машине.
Он, этот страх, куда-то спрятался потом.
