— Я не пью.
— Берите.
Смит принял стакан, понюхал его содержимое и сделал движение, как бы пытаясь отстранить его от себя. Однако Эрнандес настоял на своем. Смит выпил, с явным трудом глотая обжигающую жидкость. Потом он закашлялся и поставил стакан на стол.
— Мне уже лучше, — сказал он.
— А теперь сядьте.
— Да я в полном порядке.
— Садитесь!
Смит послушно и, направившись к одному из больших мягких кресел, неохотно и как бы с недоверием ко всему происходящему погрузился в него. Он молча вытянул вперед длинные ноги и, стараясь не глядеть на Эрнандеса, принялся рассматривать носки своих надраенных до блеска ботинок.
— Вернемся к письму, — сказал Эрнандес. — Постарайтесь поподробней припомнить, что в нем было?
— Не знаю толком. Это же было давно.
— Не упоминалась ли в этом письме некая Лотта Констэнтайн?
— Нет. А кто она такая?
— Не упоминал ли он в нем о человеке, которого называют глухим?
— Нет, — Смит вдруг поднял на него глаза. — А почему его так называют?
— Ладно, не будем об этом.
А о чем же все-таки говорилось в этом письме?
— Честное слово, не знаю. Письмо, по-моему, начиналось с того, что он благодарил меня за ботинки. Точно, с этого оно и начиналось.
— За какие ботинки?
— Я купил ему пару ботинок у нас на судне в магазине. Я служу на эскадренном миноносце, и у нас есть небольшая лавочка. Вот отец мой и сообщил мне в прошлом письме размер своей обуви, а я подобрал ему там пару. Ботинки просто отличные, а стоили-то всего примерно девять долларов.
В обычном магазине он вряд ли смог бы купить их за такую цену. — Смит помолчал. — Но в этом же нет ничего противозаконного.
— А никто и не говорит, что это противозаконно.
— Нет, на самом деле. Деньги за эти ботинки я честно уплатил, а то, что они продавались со скидкой, так я здесь тоже не обманывал государство. А кроме того, старик-то мой до того, как устроился на эту работу, все равно сидел на государственном страховом пособии.
— А на какую работу он устроился? — быстро спросил Эрнандес.
— Что? Да не знаю, на какую именно. В последнем письме он сообщал, что пристроился куда-то.
— А на какую должность?
— Ночным сторожем или охранником.
— И куда же? — Эрнандес даже придвинулся поближе к своему собеседнику.
— Не знаю.
— Он не сообщал вам, куда именно он устроился?
— Нет.
— Но он же должен был вам написать это.
— Нет, он не сообщал ничего.
