А меня спросить не вариант?
Я понимаю, что вчера был не в адеквате, уснул после всего, но это разве повод позволять ей остаться в моей палате?
Я задыхаюсь от негодования.
Я дико злой… Видеть ее не могу после всего, слышать не могу, дышать с ней одним воздухом.
Хочу рявкнуть что-то из разряда: «Что ты здесь делаешь? Пошла вон!»
Но не рявкаю.
Ведь если скажу ей нечто такое, она и вправду может уйти.
А я не хочу!
Да, такой я, сука, противоречивый. Видеть ее не могу, но и не желаю, чтобы уходила.
Близости хочу, чтобы села рядом, погладила руку.
Хочу взглянуть в ее глаза и хоть на секунду представить, что не творила она никаких блядских ужасов с другим мужиком.
Стараюсь на нее не смотреть, в то же время только и делаю, что кошусь в ее сторону.
За окном тем временем совсем светает, комната наполняется светом. И я замечаю в Снежане новые детали.
Она в бирюзовой кофте, такой же, в которой вчера была мать, когда навещала меня в палате.
Мать мало того что пустила ее, так еще и кофту дала, что ли? Бред!
И волосы не того оттенка… У Снежаны они, как молочный шоколад, а эти намного темнее, черные, как у матери.
Женщина поворачивается ко мне во сне, и я наконец убеждаюсь в своих догадках.
Ну конечно же, это мать.
Не Снежана.
Что бы ей тут делать?
А я идиот. Должно быть, после вчерашнего меня еще не отпустило, раз принял родную мать за невесту. Пусть со спины чуть похожи, обе стройные, но все же разные.
Почему это не Снежана?!
Я уже настроился, я уже…
Я так хочу ее видеть, что мне становится еще паршивее, чем до этого.
Неожиданно замечаю, как мать распахивает глаза.
— Мам, — зову ее.
— Что, мой сыночек? Мой хороший…
Она выглядит странно. Вроде улыбается мне, а глаза грустнее некуда, жалостливые.
Не удерживаюсь, задаю вопрос:
— Снежана приходила? Или хотя бы звонила?
— Нет, сыночек. — Ее улыбка увядает.
А у меня и подавно поводов для улыбок нет.
— Где мой телефон? — спрашиваю у мамы.
***
Барсег
Телефон мне приносят не сразу.
Отчего-то оказывается, что он у Вагана. Какого черта?
Брат приезжает в больницу вместе с отцом.
Они входят в палату.
Когда вижу Вагана, мне вдруг делается не по себе. В голове всплывают два коротких слова: «Давай, сдыхай!»
Слова, сказанные голосом брата. Точнее, хриплым шепотом, свистящим, пропитанным ненавистью. В памяти также мелькает картина — искренняя радость в глазах, нетерпение, и это сразу после того, как он пожелал мне сдохнуть.
