– Нет, отравилась какой-то дрянью в вагоне-ресторане.
Демонстративно беру у него сигарету, делаю глубокую затяжку, не курила, кажется, тысячу лет, странно, но и не тянет после Серафимы и ее травок. Но в светлых глазах усмешка, а улыбка похожа на оскал. Он своеобразный, нет, не отталкивающий, а наоборот, в Гекторе есть нечто дьявольски привлекательное, как у демона в человеческом обличье.
– Отравилась, говоришь? Ему это не понравится.
Да, Костя будет в гневе, не знаю, что от него ожидать. Я совру, если скажу, что мне сейчас не страшно.
Страшно до безумия и дрожи, и уже не за себя.
Все эти дни я старалась не думать, считая слова Серафимы фантазией, а мои ощущения – спутанными и обманчивыми.
– Гемоглобин упал. А ты о чем?
Становится холодно, курю, дым быстро уносит ветер, волосы мешают, а когда он, снова взяв за шею, притягивает меня к себе, вздрагиваю, но стою на месте.
– Расскажешь мне, с кем трахалась? Я ведь все равно узнаю.
Молчу и улыбаюсь. Представляю, как ему не понравится. А теперь уже полковнику тем более.
Глава 32
Покровский
Вокруг меня чернота.
Она давит и затягивает. Душит и парализует.
Веки налиты свинцом, во рту сушит, с трудом поднимаю руку, провожу по лицу. С большим трудом открываю глаза.
Душно.
Жарко.
Белый потолок. Приподнявшись на локтях, осматриваю помещение. Бардак, разбросанные вещи, на полу пустые бутылки.
Сколько я вчера выпил? Последнее, что помню, как сел в машину, как велел Камилю отвезти домой, а дальше провал в пропасть. Много пил, что-то разбивал, курил.
Ломало так, что готов был шагнуть из окна, первый раз в жизни были такие мысли.
Были разные ситуации, меня подставляли и предавали, я уходил в ноль и снова поднимался. Пацану, который ушел из дома в семнадцать лет, досталось много, но это все подобно пыли в сравнении с тем, что со мной сделала рыжая девчонка с запахом солнца.
Не понимаю, как за такое короткое время она забралась под кожу? Задурманила серым туманом своих глаз, отравила ядом губ. А потом… черт! Простонал, вновь схватившись за голову, хотелось пить и сдохнуть.
Физическая боль ничто в сравнении с болью души. С той, когда она выворачивает тебя наружу и щедро посыпает солью раны.
Медленно поднимаюсь, откидываю простынь, за спиной слабый стон, напрягаюсь. Повернув голову, фокусирую взгляд на женской ступне и накрашенных розовым лаком ногтях.
Нет.
Да ну нахуй.
Покровский нет.
Но признаюсь, что в первые доли секунды сердце дрогнуло, а потом заныло от боли.
