Когда бойцы врага подползли поближе и попытались штурмануть блиндаж, пацаны гранатами и стрельбой по-сомалийски уничтожили троих из них, обратив остальных в бегство.
Этой ночью я бы мог пойти на Зайцево, но важнее было отправить туда Леху, чтобы он передал командиру разведывательные данные от первого лица. Командир и я, как люди, служившие в разведке, очень трепетно относились к данным, которые удалось добывать. Это была невероятная удача, что мы взяли работающую станцию и могли прослушивать переговоры врага, получая сведения и эстетическое удовольствие от мелодичного голоса «Бланки».
Как только закончился обстрел, я отправил его и приказал заодно сходить в баню и переодеться.
Ночь на войне — это время, когда можно копать, перестраивать позиции и минировать периметр. Я тревожился и не мог спать, потому что понимал, что группы устали и командует ими не самый инициативный боец. Как только стемнело мы организовали четыре позиции по всей длине рва и распределили сектора контроля. Прорыли в валу наблюдательные ответвления и в каждом поставили по фишкарю с прибором ночного видения.
Каждые полчаса они докладывали мне «прогноз погоды» и продолжали наблюдать за периметром. Мы с Ромкой спали по очереди, чтобы совсем не отупеть от бессонницы и сохранить здравый рассудок.
Нет ничего лучше для командира, чем надежный, инициативный и исполнительный заместитель. У «Горбунка» был «Пионер», у «Баса» — «Прапор», а меня с первого дня прикрывал «Абакан». Он был прямолинеен и прост в своих представлениях и от этого казался немного угловатым, но, при этом, за ним сохранялась глубина переживаний, которая часто выражалась в детском ворчании на несправедливость происходящего.
Я смотрел на него и меня так и подмывало провести ему хорошую психотерапию, чтобы его взгляд на мир стал более гибким и здоровым. Периодически мы с ним разговаривали на разные темы.
— Слышишь, «Констебль»?
— Что? — ответил я, уютно засунув свое тело в лоно блиндажа.
Блиндаж, при всей своей суровой не обустроенности, казался ночами просто райской материнской утробой, которая принимала тебя в свои земляные объятия и убаюкивала.
Периодически мы шутили, что не ясно выживешь ты или нет, но к земле ты уже привык, и поэтому на том свете будет легко.
— Ты пока не уснул, можно я тебя спрошу?
— Давай, — отвечал я, не открывая глаз.
— Ты вот сегодня этим хохлам, когда про их короля рассказывал, ты откуда это знаешь? Придумал?
— Эх, Рома.
