При воспоминании о красной рвоте на полу и, особенно, о запахе, меня неожиданно мутит.
Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов.
— Что-то ты совсем плохо выглядишь, давай-ка я тебе воды дам, — суетится Василий Геннадьевич, — и вообще, поехали-ка на станцию. Полежишь.
— Да ну что вы… Рано еще.
— Ничего не рано! Тебе вообще легкий труд положен!
— Это вы о чем вообще?
— А то сама не знаешь? Чего дуришь? Бери больничный и сиди дома! Нечего в положении по подъездам бегать. Побегала уже вон, до ножа в живот добегалась.
О себе не думаешь, о дите подумай…
Водитель бурчит и бурчит, не замечая даже, как я из зеленой становлюсь бледно-синей. Потому что догадка у него страшная.
Нет. Ну нет же! Ну не может быть! Мы же с Олегом… Всего один раз! Один раз! И Машка сказала, что шансов никаких…
Я непроизвольно прижимаю ладонь к животу. Сглатываю. Прикладываюсь к бутылке с водой.
Ох ты черт…
Лихорадочно вспоминаю свой мини-отпуск с Олегом, все, что мы делали…
— А ты хотела, чтоб я вернулся, Олька? — хрипит он.
Смотрит на меня так пристально.
Так жестко.
А я не собираюсь врать.
И самой себе в том числе.
— Да. Хотела. Очень.
Олег молчит. Потом подхватывает меня с колен, подтягивает выше. Смотрит в глаза.
— Дураки мы с тобой, Олька. Столько времени потеряли.
И в этот момент я согласна с ним. Дураки.
Я хочу ему это сказать, но он не дает. Целует. Жадно, как всегда, жадно. Подчиняя.
А потом укладывает меня на эту белую шкуру неизвестного китайца, закидывает ноги на плечи, врезается на всю длину. Сразу, без прелюдий.
У нас уже была прелюдия. Целых двадцать лет. Затянулась безбожно, на мой вкус.
Я смотрю ему в глаза, не отвожу взгляда.
И вижу в них все то же выражение, что и все эти невозможные годы. Без него.
Он меня любит. Он меня так любит. И я его люблю.
И он все сделал для меня.
Он всегда все делал ради меня.
Только я не замечала этого, дура.
Вернее, замечала. Конечно, замечала. Но не оценивала так, как надо.
Олег, ты же меня не обманешь больше?
Правда, Вещий Олег?
Я смотрю на него, и вижу того молодого мужчину, впервые заговорившего со мной на кладбище, мужчину, который не читал Пушкина и не знает, кто такой Вещий Олег.
Он теперь другой. Для всех. Но не для меня.
— Олька… — он не прекращает двигаться, сильно и грубовато. Так, как он любит. Так, как я люблю.
Из камина падают блики на его лицо, и оно меняется. Оно снова молодое.
Он снова тот Олег, что обещал молоденькой глупой девочке, что все будет хорошо.
А девочка верила.
И я верю.
