– Тут пеленгатор есть. Хорошая машина.
Савелий поерзал: что-то осталось у него на душе неразрешенное.
– А че людям-то не сказать? Не было бы таких накладок… Как мы напортачили.
– Чтобы паники не было, – сказал Летяга. – А потом… У кого родственники там, у кого сям… Москва же. Начнут расползаться. И тогда – точно демаскировка. Даже в Ордене не все знают.
– Не все, – кивнул Артем.
– Ну и у меня, может, родственники, – отозвался Савелий. – Но раз такая тема! Чтобы мы этим гнидам еще и вазелинчиком сами помазались?
Нигматуллин за рулем поддержал его нечленораздельно.
– Ты не злись на старика, – обернулся к Артему Летяга с переднего сиденья. – Ну, не рассказал. Я-то сам всего год назад узнал. Он собирался, наверное.
– Наверное.
– Ты все правильно сделал, братик, – сказал Летяга. – Что с нами уехал. Точно. Все хорошо будет.
– И вы так всю Москву пасете? – спросил Артем. – Всех пеленгуете?
– Мы. Мы, Орден. Мы пасем, а не вы. Мы пеленгуем.
– А я вот каждый день наверх… На сорок шестой этаж… Каждый день – сеанс.
И что?
– Что?
– Вы что, не слышали меня?
– И слышали, и видели.
– Но я же де-мас-ки-ро-вал вас! Нас! Всех!
Летяга посмотрел на Нигматуллина. Потом обернулся к Артему. Глаза его косили.
– Мельник сказал – не трогать тебя.
– Почему?
– Ну ты ж вроде… Родственничек. Неудобно.
– Останови, – ответил Артем. – Тошнит.
Нигматуллин послушался. Дал Артему вывернуться наружу. Остались на обочине: паленая водка с крошеными зубами, целый мир живой и говорливый, и где-то на нем отмеченная белоснежная крепость с небесными куполами.
Домой, в метро нельзя это в себе проносить было, видимо.
Теперь можно было поспать.
– Дозу хватанул? – подозрительно спросил Летяга его, сонного.
– Укачало, – сказал Артем.
* * *Открыл глаза – а уже Москва. Катили по набережной. Вечерело.
Всего-то один день прошел. Бывают же такие дни.
Не узнавал Артем город в окне. Москва-то та же была, что и утром. А вот ему глаза новые вставили.
Странно ему было. Странно и глупо.
Все теперь невсамделишное стало вокруг: заброшенные дома – декорации, пустые дворцы – обманки, мертвецы в машинах – манекены. Глядел раньше себе в волшебную трубу, видел в ней прекрасный и щемящий мираж; черт дернул ее разобрать – а в руки выпала раскрашенная картонка и стеклянные разноцветные крошки. А о картонке – как мечтать?
Он пытался снова любить Москву и снова тосковать по ней – не мог. Она же розыгрыш.
