И юниоры, возможно, победили бы, – вставил Суне, очевидно с ним не соглашаясь.
Давид не уступал:
– Для того и существует правосудие, Суне, именно поэтому в обществе есть законы. Петер мог бы подождать до финала, потому что проступок Кевина не имеет никакого отношения ни к хоккею, ни к клубу, но Петер решил сам его покарать. Он навредил команде, навредил клубу. Всему городу.
Старик издал свистящий вздох. Он постарел, но глаза не изменились.
– А помнишь, в тот год, когда ты только попал в основную команду, у нас был парень, который за два сезона получил три серьезных сотряса? Все знали: еще один, и больше он на лед не выйдет.
Мы играли матч, в защите у противников стоял огромный зверюга, он знал обо всем этом и в первую же смену умышленно провел силовой прием так, чтобы попасть парню в голову.
– Помню, – кивает Давид.
– Помнишь, что ты сделал с этим защитником?
– Я избил его.
– Да. Наш парень получил очередное сотрясение мозга, больше он не играл. Но судья даже не удалил этого защитника.
И поэтому ты избил его. Потому что иногда судьи ошибаются, иногда правила игры не совпадают с моральными правилами, и ты решил, что можешь сам чинить правосудие на льду.
– Это разные вещи, – уверенно ответил Давид, хотя на самом деле был не вполне уверен.
Суне надолго задумался, погладил щенка, потеребил брови.
– Как ты считаешь, Кевин правда изнасиловал Маю?
Давид обдумывал ответ целую вечность. Он думал об этом каждую секунду с тех пор, как полиция увезла Кевина. Разобрал ситуацию со всех сторон и решил вести себя разумно.
Ответственно. Поэтому он ответил так:
– Это не мне решать. Это решит суд. Я тренер.
Суне огорчился:
– Я уважаю тебя, Давид. Но твою точку зрения – нет.
– А я не уважаю Петера за то, что возомнил себя Богом и решил, что всё в его власти – команда, клуб, город, – только из-за того, что дело касается его дочери. Вот скажи, Суне, если бы Кевина обвинили в изнасиловании другой девушки, если бы это не была дочка Петера, думаешь, Петер стал бы настаивать, чтобы ее родные обратились в полицию в день финала?
Суне прислонился головой к дверному косяку.
– Хорошо, Давид, тогда я спрошу тебя: если бы речь шла не о Кевине. Если бы под обвинение попал любой другой парень. Если бы это был кто-то из Низины. Ты бы так же рассуждал?
– Не знаю, – честно ответил Давид.
Суне молчал. Пусть эти слова так с Давидом и останутся. Ведь, в конце концов, большего не потребуешь. Хотя бы признать, что мы не можем знать все.
