– Мне, Пална, никого не жалко, ты же знаешь мою людоедскую жестокость. А вот себя, любимого, жалко очень. Задницу мою несчастную начальство в клочья рвет, а душу бессмертную теща и жена распиливают на мелкие пазлы. Так что я весь твой хоть сейчас, хоть рано утром, но чтобы к завтрашнему сходняку у меня уже что-нибудь было.
– В семь утра тебе нормально?
Она готова была услышать в трубке либо исполненный ужаса писк, либо тяжкий недовольный вздох, но Сергей, против всех ожиданий, радостно согласился.
– Супер! В семь ноль-ноль я у твоего подъезда! А сама-то встанешь? Ты ж теперь вольная пташка, спи – хоть обоспись.
Настя рассмеялась:
– Встану. У меня теперь халтурка по утрам.
Она немного опасалась, что хозяева лабрадора Бруно не согласятся сразу отпустить ее одну, без контроля, и приготовилась к убедительному сопротивлению, потому что не собиралась вести в присутствии посторонних людей даже самое поверхностное обсуждение обстоятельств уголовного дела, но все получилось легко и бескровно.
Бруно ей безропотно отдали, снабдив вдобавок мешочком с хрустящими палочками для поощрения и пристегивающейся к рулетке специальной сумочкой с пакетами для соблюдения чистоты улиц и газонов.
Зарубин медленно прохаживался вдоль дома. Ссутулившийся, съежившийся, он показался Насте внезапно постаревшим и ужасно несчастным. «На себя посмотри, – мелькнула сердитая мысль. – Тоже мне, молодуха нашлась». Сергей, погруженный в собственные мысли, не сразу заметил ее. Носогубные складки стали глубже, резче, уголки губ, всегда готовых растянуться в дурашливой ухмылке, опущены, и весь он какой-то потухший, убитый.
Но уже через пару секунд, стоило ему увидеть Настю, Зарубин превратился в прежнего Сережку, веселого, остроумного, неунывающего оптимиста.
– Ох, ни фига ж себе халтурка у тебя нынче! – уважительно присвистнул он, оглядывая мощного Бруно. – И почем платят за такую радость?
– Нипочем, бесплатно, по-соседски. Люди на две недели в отпуск едут, отчего не помочь?
Они медленно пошли по «собачьему» маршруту, и Настя начала рассказывать все, что помнила о Светлане Валентиновне Стекловой.
О том, как жестко та руководила кафедрой, как никому ничего не прощала, ни на что не закрывала глаза. О том, как резко и нелицеприятно зачастую высказывалась о научных работах и совсем молодых ученых, и маститых специалистов, нимало не заботясь о деликатности и тактичности. О том, как много людей ее ненавидело и еще больше – боялось.
