Он смотрит на закрытую дверь, а затем, оперевшись двумя руками в кровать по обе стороны от меня, надо мной нависает.
- Ты что творишь, Ирма?! Ты, бл@ть, что творишь?!.. Когда ты научишься меня слушаться?
- Эта пуля предназначалась тебе… Я тебе жизнь спасла, Грозовой…
- Мне радоваться этому? – радостным он не выглядит. Напротив, сжав губы в тонкую полоску, смотрит так, словно убить взглядом хочет.
Я же растягиваю губы в широкой улыбке. Знаю же, что без ума от меня, думал обо мне. Днем и ночью только обо мне.
- Я люблю тебя, - произношу одними губами.
Алекс резко выдыхает. Отталкивается руками от койки и отворачивается. Двумя руками растирает лицо и ерошит короткие волосы.
Медленно вдыхает и выдыхает воздух. Пытается успокоиться.
А затем, развернувшись, возвращается и присаживается около кровати на корточки так, что наши лица оказываются на одном уровне.
- Ты хоть представляешь, что мне пришлось пережить?
- Представляю, Алекс, - протянув здоровую руку, кончиками пальцев касаюсь щеки, - очень хорошо представляю.
Он ловит мою ладонь, разворачивает тыльной стороной к себе и прижимается к ней губами. Целует. Трется лицом.
- Что ты со мной делаешь, Ирма?..
- Прости…
- Прости?.. - усмехается горько, - как бы я жил, если бы Андрюха не снял Шумова, и тот успел бы всадить пулю тебе в лоб?
Думать об этом жутко, а сценарий вполне реальный.
- Это Андрей его… убил?
- Мы знали, где он… Андрюха к нему с тыла подбирался, но ты оказалась шустрее.
- Но он в тебя целился! Я что, должна была смотреть на это со стороны?!
Алекс лишь пожимает плечами, а у меня волосы дыбом встают.
Он знал, что его, возможно, держат на мушке и продолжал тянуть время?!
- А как бы жила я, если бы… - вырывается у меня, но Грозовой договорить не дает, подавшись вперед, затыкает мой рот поцелуем."
"Я представляю, как сейчас выгляжу. Бледная после операции, лохматая, с потрескавшимися губами и, наверняка, после лесного сафари, дурно пахнущая. Но Алекс вкладывает в поцелуй столько нежности, что я чувствую себя самой прекрасной и желанной.
Нас отвлекает звук открываемой двери. Прервав поцелуй, он упирается своим лбом в мой. А вскоре надо мной склоняются обеспокоенные лица дяди и Митрича.
Они оба будто постарели сразу лет на десять. А крестный еще и похудел. У обоих разбиты лица, ссадины заклеены пластырем. Дядя опирается на трость.
- Ну, что, Матросов?.. – спрашивает он, - грудью на амбразуру?
Мы с Алексом смеемся, а старики лишь качают головами.
- В рубашке родилась…
- Я знаю.
