Она была молода и прекрасна и представляла собой мазок природы, без которого идиллия была бы неполной. Ее ясный взгляд был устремлен вдаль. Он знал, что Елена любила смотреть на море. От моря исходил дух вольного простора, вечного и незыблемого. Все так же всматриваясь в даль, она сказала:
– Видишь море? Люди уже засорили и осквернили берег, а море осталось нетронутым. Только в море я могу обрести то, к чему стремлюсь. Душевный покой и полную независимость. От всех. От денег, от людей. Мне не нужен никто. Хочешь, мы будем вдвоем с тобой править нашим островом.
Он будет жемчужиной какого-нибудь континентального шельфа. Мы воздвигнем на нем искусственный остров с развитой инфраструктурой – международный курорт, соединенный с сушей лишь автомобильным мостом. Я буду хозяйкой. На нем будет все необходимое. Здесь будет город-государство с тысячью фонтанов, с экзотической растительностью. На острове будут отели, причалы, бассейны, теннисные корты, вертолетные площадки, подводный ресторан. Да, ресторан под водой с иллюминаторами для обзора подводной флоры и фауны.
Я так хочу. Я спрячусь на своем острове от большого мира. А тебе нравится?
В ответ он молчал, недоумевая, зачем возводить искусственный остров на сомнительном шельфе, когда на свете полно настоящих островов в самых причудливых местах. Борис и наяву слышал от Елены такие речи. Она не раз говорила о райском острове, но легкая усмешка на ее губах мешала понять, в шутку или всерьез она сама воспринимает свою мечту. Мечтать не вредно, мечтают все.
Но когда она начинала мечтать вслух, в ее глазах как будто вспыхивали факелы, и на земле существовало только одно средство потушить этот неуправляемый огонь – реализовать ее желания. Борис не хотел себе в этом признаваться, он очень боялся, когда в ее глазах загорался такой огонь, но больше всего он страшился своей любви к ней.
Сейчас в дремучем лесу сознания мелькал один сюжет, все остальные мысли поглотила чернота. Во сне он отчетливо увидел это… Она не шутила, она говорила всерьез, ее голос взметнулся над морем так же, как парили чайки.
И шум прибоя, и тембр ее голоса были нотами одного аккорда.
И тут заговорил он сам. Собственный голос показался Борису фальшивой нотой, портящей общую гармонию. Может, оттого говорил он негромко, как бы извиняясь за свое вторжение.
– Ты хочешь спрятаться от мира… А ты уверена, что мир отпустит тебя? Кто-то умный сказал: идея, возведенная в абсолют, становится своей противоположностью.
