Они отправлялись в цитадель русских, в Москву, в своих хиджабах и взрывали неверных кафиров. Он не осуждал смертниц за невинные жертвы. Его мать и сестра уж точно ни в чем не повинны! Но он не стал спешить еще и потому, что решил – его месть должна быть равной тому горю, которое испытал он. Прятаться в «зеленке» от федералов и «муртадов» – отвернувшихся от веры? И это не выход. Так его месть может отложиться на неопределенное время. Ведь враги так сильны и многочисленны. Его могут убить, и кто тогда исполнит его священную клятву?
Сражаться с федеральными войсками выглядело для Ахмедхана слишком просто.
Белые повязки на могилах его родных он поменял бы на зеленые только в том случае, если бы он убил тех, кто сидит в Кремле и посылает в их независимый Эмират дивизии русских солдат.
И он поставил точку в этой бесконечной, бессмысленной войне. Мишени его священной войны – его личного Газавата – были далеко от гор Кавказского хребта. Он отправился туда, в Россию, чтобы убить своих кровных врагов.
Его полевой командир Абу Хамзатов не стал удерживать парня, Ахмедхан нравился ему. Но Абу не хотел, чтобы парень сгинул в никуда. Он дал ему адрес своего друга Шарифа и помог перебраться в Дагестан.
И Ахмедхан пошел. Его путь был далек, но он добрался до Казани быстро. Шейх Акмулла приютил его, пообещал помощь в реализации его невыполнимых проектов. Но небезвозмездно. Ахмедхан, так же как Гафур, стал мюридом шейха.
Гафуру тоже понравился парень, и он предложил шейху принять его в одну из своих бригад.
Шариф отказал, оставив Ахмедхана при себе. Насчет паренька у него имелись свои виды. Они касались создания карательных формирований, отличных от бригад уголовно-спортивной братвы. Этого Гафуру не дано было понять – так считал шейх.
В Гафуре шейх видел избалованного приятностями жизни босса мафии, но не борца за идею. Если б не опекунство шейха, Гафур превратился бы в обычного казанского бригадира и погряз бы в войне за какой-нибудь ликеро-водочный заводик или за гостиницу с одной из конкурирующих группировок.
С какой-нибудь «Кинопленкой», «Жилкой» или «Севастопольскими». Бандитов в Казани хоть отбавляй. Словом, шейх считал сердце Гафура временно закрытым и пока неспособным воспринять учение. Ко всему прочему, Акмулла отличался патологической подозрительностью, он никому не верил. Возможно, истоки этой болезненной недоверчивости покоились в далеком прошлом.
