Вроде трогаешь это ""завтра"", вроде дожил до него, а оно сквозь пальцы водой соленой, и нихрена не остается, только ""вчера"", понимаешь? Потому что уже поздно.
Я понимал. Я его боль каждой порой прочувствовал. Мы его ""завтра"" не уберегли и под гранитную плиту с надписью ""когда-нибудь я снова буду с тобой"" положили, цветами присыпали. Глаза закрыл, затягиваясь сильно сигаретой. Он не знает одного — я боюсь, что мое, такое хрупкое и нежное ""завтра"" с голубыми глазами, я сам разобью на осколки, уничтожу, измучаю.
— Я хочу, чтоб ОНА жила. А я… как-нибудь. Да так, ни о чем это все.
А перед глазами ее лицо в полумраке и чуть приоткрытый рот с опухшими от поцелуев губами. Так доверчиво на груди у меня спит. И будь я проклят, если не думал тогда, что хочу вот так каждое утро. Она на моей груди, и солнечные лучи боятся сквозь шторы влезть и разбудить.
— Сожми руку в кулак, — я повернулся к нему и встретился взглядом с его блестящим взглядом.
Не спросил зачем. Я уже привык ему доверять.
Сжал пальцы, выпуская дым изо рта.
— Чувствуешь, как трещит?
Чувствую… но не в кулаке, а внутри трещит и рвется по швам, лопаются железные скобки с металлическим ""чпок"", от них дырки остаются и сукровицей пахнет воздух. Больно, но уже клокочет свобода и можно выпрямить спину. Уже не стягивает до невыносимости, не скручивает напополам.
— Жить начинай, брат. Хватит подыхать. Все, баста. Амнистия. Из дерьма этого вылезем, и давай — живи наконец-то. Сегодня, бл***ь. Не завтра.
Если хочешь жить. Выпусти. Разожми пальцы.
Смотрим друг другу в глаза, а я сильнее кулак сжимаю, до хруста, до окаменения мышц и боли в суставах, а потом резко разжал — и судорога облегчения по всему телу. И только мы оба поняли, что это значит.
— Домой поехали. Проспись. Суд днем."
"И сейчас, глядя на Беликова, чувствовал, как злорадный триумф растекался по венам, когда он объявил перерыв на четверть часа и удалился на переговоры с адвокатом и обвинителем. Я представлял, как он там орет на них, как брызжет слюной и теребит галстук дрожащими пальцами, как пульсирует жилка у него на лбу.
От бессилия. Против умело подтасованных Настей фактов не попрешь. Там все сходится так, как не сошлось бы, будь они правдивыми.
Я выдохнул и в который раз повернулся назад. Искал мелкую взглядом. Должна была быть здесь. Не могла не прийти.
Но не пришла. И не в начале заседания, и не в конце. Внутри все сжалось — значит, хреново ей до сих пор.
