Нора, набросив на себя одну из легких хлопчатобумажных рубашек Алекса поверх купальника, снует босиком взад и вперед, то и дело наполняя бокалы из кувшина с сангрией и плавающими в ней белыми персиками и ежевикой.
Усевшись вокруг костра, они играют старые песни Джонни Кэша, Селены и Fleetwood Mac. Алекс сидит, слушая цикад, плеск воды и хриплый голос отца, а когда тот внезапно отправляется на боковую – певучий голос Джун. Он чувствует уют и тепло, медленно окутывающие его под луной.
Вместе с Генри они пересаживаются на качели на краю веранды, и он прижимается к нему, зарывясь лицом в воротник рубашки.
Генри обнимает его одной рукой, касаясь его лица кончиками пальцев, пахнущих дымом.
Джун поет строчки из песни Annie’s Song: «Ты обостряешь мои чувства, как ночь, проведенная в чаще». Бриз колышет высокие кроны деревьев, вода бьется о деревянные балки пирса, и Генри наклоняется к Алексу, чтобы прижаться к нему своими губами, а Алекс… Алекс настолько влюблен, что готов умереть.
На следующее утро Алекс вываливается из кровати с легким похмельем и плавками Генри, обвязанными вокруг локтя.
Технически они действительно спали на раздельных койках. Просто не сразу.
Склонившись над кухонной раковиной, он залпом выпивает стакан воды и смотрит в окно. Солнце бросает свои ослепительно-яркие лучи на озеро, а где-то в его груди разгорается крошечный огонек уверенности.
Все дело в этом месте. Такая удаленность от Вашингтона, все эти знакомые старые запахи кедров и сушеного чили, все это спокойствие.
Он вернулся к истокам. Алекс может прямо сейчас пойти на улицу, зарыться пальцами в упругую землю и понять все о самом себе.
И он действительно все понимает. Он любит Генри, и это не новость. Он влюблялся в Генри многие годы, возможно, с того самого момента, как увидел его на глянцевых страницах J14, и почти наверняка с того раза, когда Генри прижал Алекса к полу в подсобке больницы, сказав тому заткнуться.
Так долго. Так сильно.
Потянувшись за сковородой, он улыбается, потому что знает: это тот сумасшедший риск, противостоять которому у него нет сил.
Когда Генри забредает на кухню в своей пижаме, на длинном зеленом столе уже накрыт завтрак, а Алекс стоит у плиты, переворачивая свой двадцатый блинчик.
– Это что, фартук?
Свободной рукой Алекс приподнимает свой фартук в горошек, надетый поверх одних трусов, так, словно хвастается одним из своих сшитых на заказ костюмов.
– Доброе утро, милый.
– Прости, – говорит Генри. – Я искал кое-кого другого.
