Глава двенадцатая
Какая «приятная» новость! У них поселился Саввин двоюродный брат Федя. Только успели дом отстроить кое-как, почувствовать пространство вокруг себя после «постоянной тесноты, тут как тут появился братишка, которому надо отдать комнату. Кому понравится такое? Ирини тоже не нравилось. Тем более, что с первой минуты, увидев красавца-брата поняла, что парень этот «Без царя в голове!» Рассказывая свою печальную историю службы в Советской Армии, он без конца смеялся, даже там, где никак этого не стоило делать.
«Дурак!» – подумала Ирини, хотя лицом хорош, красивые густые вьющиеся волосы, хорошего роста. Бедолага.
– Зачем он нам тут нужен? – пилила она мужа.
– Не нужен, я его не звал. Сам приехал. Что я могу сделать, выгнать?
Савва был явно удивлен появлением брата. Он знал Федора с детства, но общался редко, потому что тот большую часть времени проводил у бабушки Прозанины в горном поселке Кукерду. В сорок втором вдовствующая тетя Рая, была сослана, после войны вернулась и забрала сына у свекрови.
Как раз тогда Савва и зачастил к ним. Он не видел Федю с тех пор, как их депортировали. Во второй раз тете удалось избежать ссылки, благодаря знакомству с каким-то важным военным.
По рассказам самого, ныне отпущенного в запас, солдата, Федора Ананиади, мать его пустилась во все тяжкие: кавалеров меняла регулярно, не стесняясь людей и своего подрастающего сына. Федька практически был предоставлен сам себе до восемнадцати лет. Бывая в гостях у одного из своих русских дружков, любителя музыки и обладателя граммофона, слушая скрипучие грампластинки, он был поражен пением великого Энрике Карузо.
Федор, обладатель неплохого голоса страшным образом захотел учиться пению, для чего нужно было ехать в Москву. Но у матери не было, как она говорила, денег, чтоб содержать его. Почему-то на посещение ресторанов и других увеселительных заведений они у нее были. Стараясь задобрить его за свои гульки, она не гнала его идти работать. Он и привык к ничегонеделанию, а там его забрали в армию.
Тут-то ему стало невмоготу, после той свободы, что он имел, живя при матери. Вставать почти ночью, маршировать километры, подчиняться самодурам офицерам. Нет это было не для него. Федор злился: другие греки – одногодки не шли служить, у них, как у всех нормальных греков были синие «Вид на жительство», а не красный паспорт, как у его матери, Советский паспорт. А раз у нее серпастый-молоткастый, то и ему всучили такой же.
