Может и правда не нужно больше этих битв и риска? И друзья правы, только она сама себя обманывает? Ее задача – лечить, а спасают пусть другие.
Нужно было выводить детей, и Вика пошевелилась. Задремавшая на груди малышка тоже подняла голову, улыбнулась сонно.
– Не болит? – спросила Виктория.
– Нет, – серьезно ответила девочка. И обняла крепче. – Тетя хорошая!
Вики засмеялась.
– Надо идти.
– А куда идти? – со страхом спросил пацан, утыкаясь лбом Вике в бок. – Посмотрите! Выход закрывают!
Голос его понизился, завибрировал, и Вика удивленно взглянула на мальчишку, подняла глаза на улицу.
Ее Светлячки, освещающие тупик, тухли один за другим, успевая высветить глухую стену, перекрывающую путь, откуда она только что пришла. Она подняла голову – над ней тоже была плита. Повернулась – двери и окна в доме исчезали, затягиваясь камнем.
Ребенок на руках всхлипнул, прижался сильнее. Сбоку вжался пацан. Погас один из трех оставшихся Светлячков, а она даже руки не могла расцепить, чтобы как-то защититься или хотя бы зажечь новые.
Тело слабело, мысли в голове путались.
– Тетя, мне страшно! – пискнула девочка, обнимая Вику за шею. Руки ее потяжелели, стали совсем ледяными. И перед тем, как погас предпоследний Светлячок, Виктория увидела, как прелестный ребенок на ее руках превращается в омерзительного стерниха, сжимающего ее плечо широкой зубастой пастью.
Бывший мальчик захрюкал, поднимая белесые бельма и впиваясь в бок волшебницы лапами-крючьями.
И она, в полной уже темноте, испепелила их, рыдая от страха и отвращения, вколола себе антидот, залечила раны и со всем оставшимся резервом попыталась разбить появившуюся стену.
Но ничего не получалось. Она билась до тех пор, пока снова не иссякла, и сил не хватило даже на освещение. Села на землю в полной темноте – крыльцо, как и все вокруг, исчезло, – и заплакала от собственной никчемности и бессилия.
* * *Туманный тоннель, по которому шел Макс, закончился недалеко от дома Михея. Вокруг дома на сотню шагов тоже не было никакой мглы.
Просто темнота и тишина. И мертвые птицы на мостовых.
Михей с супругой жил на втором этаже, в своей небольшой квартире, и совершенно не страдал от этого. «Я все равно большую часть жизни провожу не дома, – говорил он, – вот если решимся на ребенка или отойду от дел, куплю себе дом, а сейчас-то зачем»? Тротт же настолько привык к одиночеству в своих инляндских владениях, что искренне не понимал, как можно делить жизненное пространство с соседями.
