Тут же, покопавшись в ближайшем шкафу, достал початую бутыль вина, бокал, наполнил его и, сделав глоток, направился ко столу.
– Наконец-то ты перестал от меня бегать, – пробурчал широкий и снова обросший бородой Блакори, – почти неделю не могу тебя поймать.
– Извини. Я действительно очень занят, Гюнтер, – спокойно ответил Луциус. – Мне тоже налей и присаживайся. Что ты хотел узнать?
– Не делай непонимающее лицо, кузен, – хмыкнул блакориец, наполняя второй бокал. – Откуда взялся змееныш с аурой Лукаса Кембритча?
– Дармоншира, – занудно поправил его Луциус.
– Да все равно, – блакориец поставил бутылку и бокалы на стол, грузно опустился в кресло. – Он ведь сын малышки Лотти, правильно?
– Верно, – равнодушно кивнул хозяин кабинета и снова вставил сигарету в рот.
– И откуда у него силы к обороту? – спросил Гюнтер, наклоняясь вперед. Лицо его стало непривычно серьезным и даже угрожающим. – Я ведь сначала обрадовался, Лици, как его почувствовал и увидел. Последние-то мы с тобой были. А потом задумался.
Удивительно, да? Твои с Магдаленой сыновья не оборачиваются, а он, в судьбе которого ты принимаешь такое участие, да. А когда он родился, не напомнишь?
– Я не держу в уме даты рождения всех своих подданных, – невозмутимо ответил король Инляндии, докуривая. – Кажется, зимой, но я не поручусь.
Гюнтер Блакори глотнул вина, со стуком опустил бокал на стол.
– Тогда послушай меня. Я, конечно, не такой сообразительный, как ты, но вот что я думаю, братец. Со дня смерти Магдалены не прошло и недели, и тут появляется инициированный змееныш с явно растущей аурой.
Сын той самой девочки, которую ты все обхаживал до свадьбы. Я-то думал, ты поводил ее за нос, как обычно, и отослал. А сейчас предполагаю – а вдруг наврали вы с отцом нам, а, Лици?
– В чем? – насмешливо поинтересовался Луциус, не моргнув и глазом."
"– Думаю я – а вдруг Лена узнала, что он твой сын, и ты поспособствовал ее уходу, Лици, чтобы не допустить скандала? – очень жестко проревел Гюнтер. – Я поначалу и соображать не мог от горя.
А потом задумался – она была совершенно здорова, да и великий Инлий нас стойкостью не обидел. И тут вдруг сердце. Невольно заподозришь неладное. А я очень любил сестру, братец.
– Что ты несешь, – поморщился Инландер. – Лену я уважал и берег, и убивать ее – даже если бы у меня было пять бастардов, не стал бы.
Гюнтер хмуро цыкнул краешком рта и одним махом опустошил бокал.
– Покрепче в твоем гадюшнике ничего нет? – пробурчал он.
