Солдатня снова пила, курила местный горький табак, а седовласый скрюченный дед, тихо сидевший все это время в углу и перебиравший струны на матаке – треугольной дощечке с зарубками, к которым лесенкой были прикреплены струны, – сел у очага прямо на пол и дрожащим тонким голосом запел. Потом, правда, распелся – наемники стучали кружками, подпевая военным песням, хохотали над похабными и тискали подавальщиц, хозяин ухмылялся – к ногам старика то и дело летели монетки.
– Божественную давай, старичье! – крикнул кто-то из угла, и остальные подхватили: – Божественную, божественную!
– Четыре великих, мир сотворивших, – запел старик, – ликом страшны и законы дающие…
Ему вдохновенно подпевали – лилась в харчевне хвалебная песня, прославляющая местный пантеон, описывающая каждого бога:
– Малик многорукий, стрелой небеса рассекающий, Девир безликий, знающий все, Нерва, воздаяние несущий, Омир, правящий крепкой рукой… не был бы мир без вас велик, но к величию большему вы нас ведете, к земле благословенной, где не будет бедности и болезней…
Макс слушал этот вой с каменным лицом, но губами шевелил – не хватало еще, чтобы обратили внимание, как на безбожника.
Старик замолк – собрал монетки, половину сунул хозяину и заковылял мимо солдат к выходу. Какой-то пьяный подставил ему подножку – и певец проехал по грубым доскам пола под дружный хохот гостей. Культурная программа кончилась, зверье снова хотело крови.
Хозяин подозвал Макса.
– Отведи его домой, – сказал тихо, – пока не забили тут или по дороге не прирезали и не отняли монеты.
Он мне еще денег заработает.
Тротт кивнул, мрачно глянул на начавшего подниматься забияку – тот ругнулся, но сел обратно, – взял старика под локоток и вывел на улицу.
– Ничего, ничего, – бормотал дед, хромая, жалко всхлипывая и вытирая рукавом длинного одеяния кровоточащий нос и губы.
Тротт прикрыл глаза и сказал себе, что его это не касается.
– Идти можешь?
– Ничего, ничего, – снова забормотал старый певец, – дойду.
Но нога у него подломилась и он, вплеснув руками, рухнул в грязь.
Тротт скривил губы – и поднял деда, закинул сухую стариковскую руку себе на шею, придержал.
– Показывай дорогу, аба. Доведу тебя.
Певца пришлось фактически нести на себе. Благо, жил он неподалеку, один в старом-старом доме. Макс уложил его на кровать, поднял одеяние, прощупал острые худые колени, наливавшиеся синим. Старик поскуливал от боли и смотрел на гостя страшными сухими глазами.
– Не переломано? – спрашивал он тревожно.
